?

Log in

No account? Create an account

Дневник ur'а

Segui il tuo corso, e lascia dir le genti!

Previous Entry Поделиться Next Entry
А. Козинг. Восхождение и гибель реального социализма. 9.3
манул
yury_finkel

9.3. Фактические альтернативы сталинской политике

Однако же невозможно отрицать, что альтернативы существовали. Нужно лишь не слишком сильно связывать их с личностями, а вместо того видеть их в связи с узловыми точками и кризисными ситуациями в ходе развития ВКП(б)-КПСС и Советского Союза. Исходным пунктом для альтернативы чаще всего представляется отличная от официальной оценка объективной ситуации в партии и обществе, из чего как следствие и последствие вытекают определённые требования изменения политики путём радикальных исправлений или полной смены линии партии.

Очевидно, такая ситуация возникла, к примеру, когда в ВКП(б) в 1923 г. разгорелись дебаты о партийном режиме, сформировавшемся во время гражданской войны. После того как Сталин на посту генерального секретаря укрепил свой режим, выстроив централизованный партийный аппарат, и ещё больше ограничил права партийных организаций и членов партии, в партии поднялась дискуссия, требующая возврата к нормам внутрипартийной демократии. Значительная часть функционеров и членов партии считала, что теперь, после окончания гражданской войны и завершённого перехода к мирному строительству, внутренний режим партии также должен быть коренным образом изменён в духе широкой демократизации.

В Политбюро так считал не только Троцкий, другие ведущие функционеры тоже публично выступали с такими предложениями и требованиями, среди которых важнейшим было «Заявление 46-и». Критика бюрократизма и требования демократизации партийного режима были столь сильны, что Политбюро в лице Зиновьева, Каменева и Сталина было вынуждено реагировать на них. При активном участии Троцкого был выработан и принят документ, опубликованный под названием «Новый курс». В нём объявлялось введение «рабочей демократии» и были приняты соответствующие решения по его практической реализации. Зиновьев и Каменев считали, что этим они прекратят беспокойство в партии1.

Однако Сталин не дал повода сомневаться в том, что он вовсе не намеревался уступать этому новому курсу. Напротив, его главной целью было стигматизировать и уничтожить наиболее энергичных борцов за коренные перемены как «антипартийную фракцию», что ему удалось при помощи Зиновьева и Каменева. Если Зиновьев и Каменев тогда не поддержали бы Сталина, а последовательно реализовали бы вместе с Троцким и другими линию «Нового курса», то они могли бы успешно внедрить внутрипартийную демократию, сократить бюрократический аппарат и тем самым уже в самом начале не допустить диктаторского правления Сталина.

Таким образом, принятие такого решения и его реализация могли бы стать началом альтернативного развития ВКП(б) и Советского Союза. Объективные условия для этого имелись, поскольку в партии кипело недовольство. Однако субъективные силы не были объединены, наибольшим весом в Политбюро обладали Сталин, Зиновьев и Каменев, к которым примкнул и Бухарин, многие функционеры, не обладавшие точными знаниями об этих спорах, дали себя запугать, поскольку им предъявлялись обвинения в фракционности и стремлениях расколоть партию. Поэтому эта возможность альтернативы, несмотря на относительно благоприятные объективные условия, не смогла реализоваться, и Сталин смог и далее выстраивать и укреплять свой режим правления.

Другая объективная ситуация возникла, когда письмо Ленина к съезду 1924 г. больше не могло оставаться в секрете и возникла необходимость проинформировать делегатов о его содержании. Оно содержало, как известно, требование Ленина удалить Сталина с поста генерального секретаря. Если бы письмо Ленина было доведено до сведения делегатов XIII съезда в полном объёме, то это без сомнения повлекло бы за собой смещение Сталина, и тем самым создался бы шанс с помощью нового руководства партии развить альтернативу политике Сталина и его системе правления. Однако этому шансу не дали реализоваться Зиновьев и Каменев из-за эгоистических интересов и мотивов, так что судьба смогла идти своим чередом. Письмо не было зачитано полностью, его содержание лишь было пересказано Зиновьевым и Каменевым делегатам от их «делегаций». Зиновьев и Каменев использовали весь свой авторитет, чтобы Сталин сохранил пост генерального секретаря, поскольку, как они утверждали, опасения Ленина не оправдались. Когда Зиновьев и Каменев позднее осознали, какую глубокую ошибку они совершили, они заключили союз с Троцким против Сталина — но тогда уже было слишком поздно. Сталин уже настолько укрепил свою власть над партией и над её аппаратом, что даже члены Политбюро не получили возможности принять участие в съезде как делегаты с правом голоса. Публикация «Платформы объединённой левой оппозиции» была запрещена и могла осуществляться лишь противозаконно, из-за чего её распространение в партии было чрезвычайно затруднено. Когда Сталин пригрозил репрессиями, Зиновьев и Каменев капитулировали и покаянно подчинились ему. Троцкий остался непоколебимым и — после исключения из ВКП(б) и ссылки в Среднюю Азию — был выслан из Советского Союза и депортирован в Турцию. После этого начались широкомасштабные «чистки» в партии и жёсткие репрессии против членов партии, высказывавшихся за предложения оппозиции или заподозренных в том, что они являются её сторонниками. По сведениям, приведённым самим Сталиным в неопубликованной части его выступления на пленуме ЦК весной 1937 г., тогда было арестовано 18 000 членов ВКП(б). Таким образом и эта — хотя уже очень слабая — возможность альтернативы была уничтожена.

Ещё одна возможность открылась в 1928/29 г. Тогда во время так называемого хлебного кризиса стало ясно, что линия партии, которой тогда следовали Сталин и Бухарин, планировавшие лишь относительно медленное развитие социалистической промышленности и отдававшие приоритет крестьянским хозяйствам для достижения более высокого производства зерна, потерпела фиаско и завела общество в тупик.

Бухарин, Рыков и Томский осознали, что эта политика должна быть в корне изменена, и выработали предложения по коррекции политического курса, которые они представили в Политбюро. Однако Сталин не был готов серьёзно обсуждать их, поскольку это подрывало его позицию во власти, которую он хотел выстраивать дальше. Поэтому он использовал возникший кризис совершенно другим образом. Он перешёл к авантюристической политике спешной и совершенно не подготовленной коллективизации сельского хозяйства. Чтобы замести следы, он начал резкую идеологическую атаку против якобы правого уклона, вследствие чего Бухарин, Рыков и Томский были выведены из Политбюро, поскольку они выступали против этой линии.

Экономическая и общественная ситуация была катастрофична, Советский Союз находился в самом глубоком кризисе после гражданской войны. Хотя значительная часть функционеров партии и государства симпатизировала взглядам Бухарина, однако шансы на успех этой возможной альтернативы были весьма невелики, поскольку Сталин смог перетянуть колеблющихся членов Политбюро на свою сторону. Кроме того, Бухарин как политик был слишком слаб для противостояния такому политику насилия, как Сталин. Уже вскоре он капитулировал под давлением всё более подлых обвинений, покаялся и вновь подчинился Сталину.

После того как Сталин с помощью широких чисток и жестоких репрессий задушил всякие оппозиционные взгляды в партии и в процессах 1936–1938 годов уничтожил бо́льшую часть старых большевистских функционеров, уже не существовало никакой альтернативы ни в теории, ни на практике.

Только после смерти Сталина вновь появился шанс — абстрактно, то есть независимо от конкретных объективных и субъективных условий — развить реальную альтернативу его диктаторской системе правления и его политике, реформировав деформированное и изуродованное социалистическое общество, чтобы обеспечить его способность к развитию. Однако отсутствовали решающие субъективные условия. Эта альтернатива должна была бы начаться с критического анализа прежнего пути развития социалистического общества при сталинском правлении. При этом промахи Сталина, его противозаконный произвол и репрессии против большого числа отечественных и зарубежных коммунистов, террор против больших групп населения, а также его преступления должны были быть раскрыты и осуждены. И, что было ещё труднее, должны были быть исследованы более глубокие общественные, политические и идеологические основания и причины явлений перерождения партии и общества, поскольку иначе нельзя было преодолеть эти явления, противоречившие принципам социализма, и создать надёжные гарантии против их возвращения.

Но разве руководство КПСС, существовавшее после смерти Сталина, вообще было способно на это? Оно состояло из функционеров, отобранных Сталиным или по крайней мере воспитанных в его духе и более-менее лично преданных ему. Среди них имелось также несколько соратников, сопровождавших политическое восхождение Сталина с 1917 года, или по крайней мере с начала 1920-х годов, и переживших все чистки: Молотов, Каганович, Ворошилов и Микоян, а также более молодые, как Хрущёв, Берия, Маленков и Булганин. Они совершенно намеренно были вовлечены Сталиным в противозаконный произвол, репрессии, а также преступления, в такой мере, что к тому времени они уже должны были бы нести за это ответственность. Можно понять, что в таких обстоятельствах готовность поднимать такие проблемы и углубляться в них не была особо велика.

Последовательнее всего против всякого обсуждения прошлого выступали Молотов и Каганович, они также очень решительно отказались говорить о «культе личности». Как ни странно, первым, кто начал поднимать тему «культа личности Сталина», оказался Берия. Это может показаться удивительным, поскольку он после Ягоды и Ежова с осени 1938 года был главным сообщником Сталина в его произволе, хотя Берия и занял пост наркома внутренних дел и генерального комиссара госбезопасности лишь после Московских процессов. Можно ломать голову о его мотивах, однако с уверенностью можно исключить гипотезу, что Берия стремился к альтернативе сталинской системы. Предполагают, что таким образом он «убежал вперёд». Берия подозревал, что Сталин поступит с ним так же, как с его предшественниками Ягодой и Ежовым. Сталин обвинил их лично во всех своих преступлениях и ликвидировал их как своих соучастников.

Берия предполагал, что Сталин уже подготовил такой материал, в котором он будет изображён единственным виновником всевозможных преступлений с 1938 года. Теперь Сталин был мёртв, но, возможно, опасный материал ещё существовал. Чтобы не дать остальным соучастникам из Политбюро принести его в жертву как козла отпущения, он обвинил умершего Сталина. Поскольку Берия, очевидно, также принял меры для захвата власти, то большинство других членов Политбюро, в основном Хрущёв, видели в нём опасность. Они арестовали его в лучших сталинских традициях по обвинению в работе на империалистические разведки и казнили.

Но этим «дело Сталина» отнюдь не было завершено, поскольку по крайней мере часть членов Политбюро видела неизбежность определённых мер по прекращению сталинского режима. Всё ещё существовали гигантские лагеря с миллионами заключённых, из которых следовало освободить по крайней мере значительную часть политических осуждённых, поскольку обвинения против них, за исключением некоторых, были необоснованны. Это мнение решительнее всех защищали Хрущёв и Микоян, а также Маленков, Поспелов, и даже Ворошилов присоединился к этому мнению. Ворошилов принадлежал к самым старым и самым верным последователям Сталина и принимал решающее участие в ликвидации генералов Красной Армии. Возможно, теперь Ворошилов вёл себя так потому, что Сталин в свои последние годы относился к нему с чрезвычайным презрением.

Было решено, что Поспелов должен собрать и проработать материал для выработки основы дальнейших действий, прежде всего для реабилитации невинно осуждённых кадровых работников партии.

Однако обсуждение этого вопроса не было включено в повестку дня XX съезда КПСС, поскольку в Политбюро не образовалось большинства. Но Хрущёв, в то время первый секретарь ЦК КПСС, добился согласия на право выступить перед делегатами съезда о культе личности Сталина и его последствиях на закрытом заседании. Эта речь была подготовлена Поспеловым, обработана Шепиловым и, по-видимому, дополнена Хрущёвым. Стратегия этой речи следовала намерениям Берии возложить всю вину на Сталина и на его характер, таким образом сняв вину с соучаствовавших членов Политбюро.

Изо всех упомянутых фактов и обстоятельств неизбежно вытекает вывод, что руководство КПСС в том составе, во-первых, было не слишком заинтересовано в глубоких, объективных и широких разъяснениях и оценках согласно фактам прежнего пути развития социалистического общества. А во-вторых, что оно по своим теоретическим знаниям и способностям и объективно не могло сделать этого.

Почему же оно не могло этого сделать?

Одной из причин этого была интеллектуальная способность и уровень образования многих членов Политбюро. Ни одного из них нельзя было считать серьёзным марксистским теоретиком. Ещё одна причина — и это уже не относилось к индивидуальным способностям отдельной личности — структура, регламент и способ работы Политбюро, определявшие и ограничивавшие поведение каждого отдельного члена Политбюро и его возможности влияния. А ещё больше последовательному обсуждению препятствовало состояние марксистской теории.

Самостоятельная теоретическая работа в области марксизма, будь то в политической экономии, в философии или по вопросам теории социализма, уже давно была невозможна, поскольку «партийное мировоззрение», бывшее обязательным для всех, содержалось в произведении, официально признанном и утверждённым партийным руководством — в «Кратком курсе истории ВКП(б)». В Советском Союзе все теоретические работы в области марксизма велись в рамках этих догматических формул; отклонения не допускались и вели к идеологическому осуждению. Марксистская теория находилась в состоянии застоя, поскольку самостоятельная работа и исследование социалистического советского общества были просто невозможны, а тем более — критическое исследование и оценка результатов политики партии.

Так социалистическое общество из-за этого урезания и деформации марксистской науки потеряло свой важнейший теоретический и методический инструмент для постоянного самоанализа и самокоррекции.

Руководящие политики ВКП(б)-КПСС и советского государства в своих речах — которые были практически полностью написаны советниками и спичрайтерами — постоянно взывали к якобы всемогущей теории марксизма-ленинизма, однако их знания чаще всего ограничивались содержанием «Краткого курса». Постоянное воспроизведение догматических формулировок этого произведения служило прежде всего подтверждением верности политической линии партии и решений партийного руководства. В этом смысле марксизм-ленинизм работал скорее как легитимизирующая теория, чем как творческий научный инструмент для исследования общественных процессов и отношений социалистического общества.

Критическое состояние марксистской теории и теоретического мышления было продемонстрировано и в секретном докладе Хрущёва и в последовавшем решении ЦК КПСС от июня 1956 «О культе личности и его последствиях». Поскольку более глубокие причины искажений и деформаций социализма не были раскрыты, так как не было теоретической ясности в отношении сущности сталинизма и его отношения к социализму, то практические меры для преодоления его негативных последствий в партии и в обществе остались недостаточными.

Поэтому политика Хрущёва, серьёзно намеревавшегося ликвидировать по крайней мере наиболее тяжёлые последствия сталинизма, осталась без ясной концепции и обоснования. Она металась из крайности в крайность, используя в основном старые методы и средства государственной системы правления. Субъективистские авантюры как во внутренней, так и во внешней политике были характерны для хрущёвского руководства, и они дали благовидный предлог снять его в 1964 г. Более глубокой причиной снятия Хрущёва, конечно, был его антисталинизм, сколь бы он ни был поверхностен и нежизнеспособен. Его преемник Леонид Брежнев прекратил всякую критику прошлого, и в особенности Сталина. Он, в сущности, вернулся к действенным и испытанным методам сталинистского режима, хотя в более современной форме. В течение почти двух десятилетий брежневской эпохи эта система всё больше закосневала, и шансов на альтернативу на практике было даже меньше, чем при Хрущёве.

Только с приходом к власти Горбачёва вновь возникла такая возможность, с одной стороны, потому, что советское общество к тому времени попало в кризисное положение, от которого нельзя было просто отмахнуться или отговориться. Напряжённая ситуация требовала критического анализа и решительных исправлений. А с другой стороны, произошло важное изменение и субъективной стороны, поскольку с избранием Горбачёва генеральным секретарём и с удалением ряда старых членов Политбюро стало возможным омоложение верхушки, в результате чего впервые после долгого времени возникли субъективные условия, вновь сделавшие альтернативу возможной.

Поначалу также казалось, что новый генеральный секретарь осознал необходимость коренных преобразований всей политической и экономической системы, а следовательно, и всех сфер общества, для обеспечения существования и жизнеспособности социализма в Советском Союзе. Однако вскоре его политика оказалась непродуманной, она не принесла желаемого укрепления социалистического общества, а всё более вызывала хаос и явления распада.

Реальное состояние советского общества настоятельно требовало реальной альтернативы, поскольку к тому времени речь шла о жизни и смерти социализма. Однако теоретически продуманной и обоснованной реалистической альтернативы не появилось. Для неё не было необходимых теоретических основ из-за очевидного недостатка способных личностей.

Из-за этого ни Горбачёв, ни его соратники не смогли осознать решающего ошибочного пункта в построении советской модели социализма. Потому они и не смогли уйти от неё или преодолеть её. Необходимо было ликвидировать абсолютную монополию на власть партийного руководства с исключительными полномочиями на принятие решений путём последовательного создания необходимых демократических руководящих и принимающих решения структур государства и общества и передачи им соответствующих полномочий.

Ленин, по-видимому, знал, о чём говорил, когда на небольшом и скромном праздновании своего 50-летия сказал, «что наша партия может теперь, пожалуй, попасть в очень опасное положение, — именно, в положение человека, который зазнался. Это положение довольно глупое, позорное и смешное». И высказал пожелание, «чтобы мы никоим образом не поставили нашу партию в положение зазнавшейся партии»2.

К сожалению, это предупреждение было проигнорировано: через десять лет, при 50-летии Сталина, начался культ личности, неизбежно сопровождавшийся всё большим формированием высокомерного, самодовольного поведения, и деморализовавший партию.

Тот факт, что КПСС позволила запретить себя Ельцину и распустить Горбачёву, наглядно доказал, что эта партия потеряла всякую боевую силу. Рыжков констатировал:

«В 1985 году мы выдвинули задачу перестройки, содержанием и целью которой назвали обновление социализма, преодоление допущенных деформаций. Но она не удержалась на этой позиции под воздействием деструктивных сил, многие из которых (как сейчас совершенно очевидно) имеют целью изменить характер общественного строя»3.

Он назвал приоритет идеологии и политики над экономикой «главной чертой общественной модели» советского социализма и таким образом — корнем, из которого возник волюнтаризм. Поскольку и в перестройку не удалось перевернуть это соотношение, реформы не могли прийти к успеху. Рыжков признаёт:

«За пять лет всё кардинально изменилось: от энтузиазма мы скатились к неверию и скептицизму. Это во многом объясняется размытостью целей и созданием иллюзий о благах, которые могут быть быстро получены. Мы, по сути, не раскрыли модели будущего, не назвали социальную цену, которую придется платить за реализацию данной модели, и не определили, кто её будет платить, чтобы компенсировать издержки тем, кто их несёт». И признаётся: «Мы не смогли (да и не знаю, могли ли)»4.

Возможно, грозящей гибели социализма можно было избежать, если бы руководства европейских социалистических стран, стоявшие перед весьма схожими проблемами, в откровенных совместных совещаниях при активном участии марксистских учёных провели бы такой критический анализ и учёт, попытавшись найти путь совместного вывода социализма из кризиса, вместо того, чтобы погибать поодиночке.

Однако этому противодействовало высокомерное националистическое поведение советского руководства. Оно продолжало считать, что должно и дальше претендовать на верховенство, всё так же настаивая на несуществующем первенстве в развитии. С другой стороны, эгоистические национализмы мелких государств большинства социалистических стран воспрепятствовали совместной коллективной деятельности по спасению.

Тяжёлый, хотя лишь риторический вопрос: которая из этих двух сторон была первопричиной и как они повлияли друг на друга? Ответ на этот вопрос также уже ничего не изменит в истории.


1См. об этом А. Козинг. «Сталинизм»…, указ. соч., с. 60. Однако мнение Герберта Майснера («Leo Trotzki im Roten Oktober», см.: Geschichtskorrespondenz № 1/3, 2017) о том, что участие Троцкого в выработке этого документа означало предательство стремлений к демократизации партийного режима, ошибочно. Также ошибочно утверждение, что он именно поэтому не подписал «Заявление 46-и». Здесь Майснер совершенно не владеет реальной ситуацией в Политбюро и в партии и потому ошибочно понимает поведение Троцкого. Тот больше года боролся в Политбюро за изменение партийного режима в этом духе, но не смог победить. Однако эти споры в Политбюро остались неизвестными партийной общественности, и их нельзя было выносить на публику. Если бы Троцкий подписал «Заявление 46-и», с которым он был согласен, это было бы сразу осуждено Сталиным, Зиновьевым и Каменевым как нарушение дисциплины и фракционность, поэтому он не мог подписать этот документ. Его и без этого упрекали, что он являлся его инициатором. Из-за чрезвычайного давления в партии Политбюро было вынуждено выработать решение о демократизации. Совершенно ясно, что Троцкий как член Политбюро не мог отказаться участвовать в этой работе. Напротив, именно благодаря своей активной работе над этим решением он смог внести в этот документ важнейшие требования, из-за чего Сталин позднее упрекал Зиновьева, что тот капитулировал перед Троцким.
2Ленин В. И. Речь на собрании, организованном Московским комитетом РКП(б) в честь 50-летия В. И. Ленина, 23 апреля 1920 г. ПСС, изд. 2, т. 40, с. 326–327.
3Nikolai Ryshkow. Mein Chef Gorbatschow…, цит. соч., с. 175.
4Там же, с. 176.