yury_finkel (yury_finkel) wrote,
yury_finkel
yury_finkel

Categories:

А. Козинг. Восхождение и гибель реального социализма. 8.9 (2)

По своему практическому опыту в Ставрополе, а тем более в Москве, он, скорее всего, осознавал необходимость коренных преобразований для вывода советского общества из застоя и начинающегося кризиса, и в этом он, несомненно, отличался от старых членов Политбюро. На мой взгляд, не может быть сомнений в том, что он был искренним коммунистом, убеждённо подошедшим к этой трудной задаче, став генеральным секретарём.

У Лигачёва, более старшего и более опытного партийного функционера, также приведённого Андроповым в Москву ради своего усиления, сложилось о нём именно такое впечатление, и он был готов бороться за преобразования вместе с Горбачёвым, как он писал в своих воспоминаниях.

Первые два года перестройки дают мало поводов для предположений, будто Горбачёв имел другие намерения, кроме как вывести советское общество из застоя путём реформ, укрепить его и сделать более способным к развитию.

Дилемма его перестроечной политики состояла в том, что он не проводил для этого продуманной, теоретически обоснованной реалистической линии, которой надо было следовать целенаправленно и систематически. Основным пороком было то, что политический стиль перестройки не ушёл от царящего субъективизма и волюнтаризма, что стало следствием абсолютного превалирования политики и идеологии и проходило через всю историю КПСС и Советского Союза. Горбачёв не мог освободиться от этой догмы, поскольку это вынудило бы его подвергнуть сомнению главный принцип построения советской модели социализма. В ходе перестройки это вводило его во всё более растущие затруднения, заставившие его колебаться и уступать одну позицию социализма за другой. Несмотря на все благие намерения, своими колебаниями, своей неуверенностью и своим отсутствием решительности он попал в положение, в котором поток событий увлекал его за собой, поскольку сам он не знал подходящих решений.

К тому же, многочисленные «скелеты в шкафу» становились всё более тяжёлым грузом и вызывали сомнение в том, что ему можно верить. Ведь очевидно, что политика, объявившая «гласность», стремясь ввести открытую и свободную духовную атмосферу как важнейший элемент преобразований, не могла дальше продолжать тактику замалчивания всех тёмных сторон сталинского режима. Сам Горбачёв всё ещё думал, что сможет выкрутиться путём замалчивания, полуправды и лжи. К примеру, он, несмотря на знание правды, утверждал, что убийство тысяч польских офицеров в Катыни было преступлением германских фашистов — хотя был знаком с секретными документами КГБ об этом и очень хорошо знал, что эти преступления были совершены по приказу Сталина.

Поскольку Горбачёв не мог или не хотел провести чёткое различие и разделение между социализмом и «сталинизмом», отделив и освободив социалистическое советское общество от его сталинистских деформаций, то он открыл для оппозиционных и антикоммунистических сил возможность занять это идеологически взрывоопасное поле. Они теперь могли изображать себя защитниками исторической правды, просто приравнивая социализм к «сталинизму», сенсационно раздувая факты о сталинских репрессиях и преступлениях и используя их в качестве идеологического оружия против марксизма и социализма.

Таким образом КПСС была идеологически обезоружена, и тот, кто противостоял антикоммунистическому разжиганию, представлялся и клеймился консервативным противником перестройки и даже сталинистом. Чем больше становилось ясно, что политика перестройки ведёт к хаосу и терпит фиаско, вызывая вместо укрепления дальнейший распад социалистического общества, тем больше Горбачёв ориентировался на Яковлева и его предложения.

Тот считал главной задачей перестройки радикальное демократическое преобразование политической системы, однако то, что он понимал под этим, в сущности было направлено не на изменение роли Коммунистической партии в соответствии с новыми условиями и задачами, а на её ликвидацию.

КПСС была вынуждена фактически уйти из активной политики, без борьбы оставив поле оппозиционным силам и добровольно отказавшись от своего влияния. Яковлев хотел расколоть КПСС с помощью того, что «реформаторские демократические силы» сформировали бы Социал-демократическую партию, которая позднее конкурировала бы со старой КПСС. Горбачёв не был склонен принимать такое решение, однако сам постепенно перешёл на социал-демократические позиции.

Это, вероятно, произошло по нескольким причинам. По-видимому, одна из них состояла в том, что его тесная связь с партией, чьим генеральным секретарём он являлся, ослабла, поскольку он был вынужден констатировать, что она слишком мало или вообще не поддерживает его политику реформ. Он пытался объясниться с функционерами партии. Однако его теоретическая слабость также была причиной его восприимчивости к социал-демократизму. Горбачёв хотел связать социализм со свободой и демократией, но не мог выдвинуть обоснованных идей о том, как на практике осуществить переход от тогдашней диктаторской командной системы к действенной социалистической демократии, не уходя от основ власти социалистической общественной системы.

Путь к социал-демократической позиции, как известно, обычно ведёт через пренебрежение такими элементарными марксистскими истинами, как то, что не может существовать «чистая демократия» независимо от классов и государства, и что «свобода» не является просто состоянием, которое можно ввести решением, а имеет конкретное исторически определённое содержание, связанное с интересами общественных сил. Абстрактная пропаганда свободы и демократии так называемым реформистским крылом КПСС, чьим главным действующим лицом был Яковлев, явилась здесь мостом, ведшим к социал-демократической идеологии и политике. И Горбачёв под влиянием Яковлева в конце концов вступил на этот путь, представив на ставшим последним XXVIII съезде КПСС социал-демократическую платформу, в формулировке которой принимал решающее участие Яковлев.

Из-за добровольного отказа КПСС от наступательной политико-идеологической работы по защите социализма создалась ситуация, которую Ленин в критическое время непосредственной подготовки Октябрьской революции охарактеризовал так:

«В политике добровольная уступка „влияния“ доказывает такое бессилие уступающего, такую дряблость, такую бесхарактерность, такую тряпичность, что „выводить“ отсюда, вообще говоря, можно лишь одно: кто добровольно уступит влияние, тот „достоин“, чтобы у него отняли не только влияние, но и право на существование»1.

Именно это и произошло: политика перестройки в конце концов подорвала право на существование КПСС настолько, что та позволила себя запретить и распустить. Вопреки всем предупреждениям генеральный секретарь не предпринял действий, чтобы реорганизовать партию в соответствии с новыми условиями, подготовить её идеологически и повести в наступательную борьбу. По свидетельству его сотрудников, он всё более и более пренебрегал своими обязанностями генерального секретаря партии, а вместо этого начал заниматься внешней политикой и международными выступлениями, поскольку, ложно сознавая реальное положение, по-видимому, считал, что насущной задачей является объявить всему миру принципы перестройки, хотя её единственный принцип на деле состоял в том, что она была абсолютно беспринципна.

Чем больше становилось ясно, что перестройка ведёт к дальнейшему ослаблению Советского Союза, тем выше поднималось реноме Горбачёва в западных странах и их СМИ, в то время как представители курса перестройки, основанной на реальных фактах и стремящиеся к стабилизации социализма, стигматизировались как консерваторы и сталинисты. Это, разумеется, также влияло на соотношение сил в Советском Союзе и укрепляло позиции оппозиции.

По природе тщеславный и амбициозный Горбачёв из-за быстрого восхождения и своего выдающегося положения стал к тому же самодовольным, потеряв способность к самокритике. Растущий интерес к его персоне на Западе усилил его эго. Ловкие политики империализма начали использовать эту слабость. Позднее один из тамошних специалистов сказал, что с Горбачёвым было легко делать что угодно, вытягивая из него уступки.

Амбиции Горбачёва в последней фазе перестройки обернулись скорее литературной деятельностью, очевидно, он хотел представить и оправдать свою политику ещё и теоретически. Однако «новое мышление», которое он развивал для этого, в важнейших основных вопросах не только заметно удалилось от принципов и понятий марксизма, но и игнорировало важный опыт борьбы между двумя общественными системами. Ведомый своим новым главным советником по вопросам теории, философом И. Т. Фроловым, по тропке «общечеловеческого», он ушёл от обязательного для марксизма видения диалектической взаимосвязи классовых интересов и интересов человечества, присоединившись к классово нейтральной позиции, будто бы фундаментальные интересы социализма должны быть подчинены интересам человечества, которые якобы сейчас защищает и империализм. Он позволил соблазнить себя иллюзорным мнением, будто империализм подчиняет свои классовые интересы всеобщим интересам, и потому на основе общечеловеческого возможно строить совместную политику, например, создавая «общий европейский дом». Кроме того, он поддался наивной иллюзии, что дружеское отношение империалистических политиков к его персоне и установление личной дружбы с ними сможет навести мосты между фундаментальными противоречиями общественных систем.

Таким образом, Горбачёв в своём политическом поведении и в своей политической линии заколебался и покатился по наклонной плоскости, объективно уводившей его от активной реализации интересов социализма. Сознавал он это или нет — интересный психологический вопрос, но ведь существует же и ложное самосознание. Во всяком случае, там уже имелись ясно распознаваемые элементы объективного предательства интересов социализма.

Это касается не только интересов Советского Союза, но и интересов социалистического сообщества государств. Горбачёв объявил принципом перестройки, что советское руководство больше не будет вмешиваться во внутренние дела социалистических государств и командовать ими. Отныне каждая партия будет совершенно независима и сама будет отвечать за свою политику. Несмотря на то, что такая позиция формально была действительна всегда — даже при Сталине или Брежневе (хотя на практике было прямо противоположное), в этом действии Горбачёва вышла наружу тесная взаимосвязь национальных и международных элементов в социалистическом лагере, из-за которой, среди прочего, отношения между социалистическими государствами были скреплены взаимными обязательствами. Теперь же они были односторонне разорваны Советским Союзом, и социалистические страны, во многих отношениях зависевшие друг от друга, а также от Советского Союза, были просто предоставлены своей судьбе.

Это особенно касалось так называемого германского вопроса. В то время как Горбачёв зимой 1989/90 г. ещё заявлял генеральному секретарю СЕПГ Эгону Кренцу и премьер-министру ГДР Гансу Модрову, что Советский Союз твёрдно стоит на стороне ГДР и поддержит её в преодолении её затруднений, его советники и посланники уже вели переговоры с бундесканцлером Колем и его советниками о цене и деталях передачи и поглощения ГДР. Когда Горбачёв пишет: «Новые принципы перестройки сыграли также решающую роль в воссоединении Германии. Главным субъектом объединения выступал народ обоих стран», — это выглядит дурной шуткой, поскольку сговор о присоединении ГДР к ФРГ был проведён за спиной населения ГДР и без участия её правительства. Тогдашний секретарь ЦК КПСС и специалист по Германии Валентин Фалин описывает это в своих воспоминаниях довольно точно. Перед тем как лететь в Архыз на Кавказе, Горбачёв хотел завершить с Колем дела по ГДР. Фалин ещё раз объяснил ему, на каких пунктах он обязательно должен настаивать, чтобы не только не допустить урона для населения ГДР, но и чтобы после присоединения ГДР не произошло судебного преследования руководящих лиц ГДР. А что же сделал Горбачёв? Он пил водку со своим другом «Гельмутом», а относительно этого деликатного вопроса сказал лишь, что «мы это оставим вам, вы ведь разберётесь». Коль был хорошо подготовлен в этих вопросах и знал, что в таких делах он должен был дать письменную гарантию, на что он был готов. Но раз «Михаилу» это не было нужно, то тем лучше для Бонна. Так представители руководства ГДР благодаря Горбачёву были подвергнуты бешеной криминализации, преследованиям и правосудию победителя2.

Как назвать такое поведение, если не предательством?

Когда Ельцин, к тому времени открытый ренегат и антикоммунист, на глазах публично унижаемого Горбачёва на заседании Верховного Совета Российской Федерации подписал декрет о запрете КПСС, а тот не только согласился с этим запретом, но и на следующий день предложил Центральному Комитету распустить КПСС, это было уже совершенно обычным и очевидным предательством: предательством КПСС, к которой он принадлежал двадцать лет и чьим генеральным секретарём он был, предательством социализма, а также идеологическим и теоретическим предательством идей и ценностей социализма и марксизма.

Всего несколькими годами ранее, по случаю большого праздничного мероприятия в честь 70-летия Октябрьской революции, в присутствии многочисленных представителей международного коммунистического движения он клялся в своей верности идеалам марксизма и социализма и заявлял, что движение вперёд к коммунизму не остановить.

Горбачёв начинал, конечно, с самыми лучшими намерениями, но по представленным выше причинам его политика всё более терпела фиаско. В самом конце он хорошо понимал, что он делает. Так оппортунистические уступки превратились в предательство.

Однако я не верю, что речь шла о заранее запланированном предательстве. Оно было результатом неудач его политики и связанного с ними политического, идеологического, теоретического и морального краха Горбачёва. Яковлев, хорошо знавший Горбачёва и давший меткие оценки некоторых из его черт характера, на мой взгляд, прав, когда констатирует:

«Я лично убеждён, что Горбачёв сломался именно осенью 1990 года. Он заметался, лихорадочно искал выход, но суматоха, как известно, рождает только ошибки»3.

Однако он не хотел признавать крах из-за своего тщеславия и самодовольства, поэтому выдумывал любые причины для объяснения фиаско своей политики, например, то, что перестройка была прервана и не доведена до конца, однако же добилась успеха, поскольку он принёс народу свободу. «Нельзя судить перестройку по тому, чего она не добилась, а нужно судить по мере возвращения, который она ознаменовала для многовековой истории России, в поток мировой истории»4, — считал Горбачёв и таким образом впал во всемирно-историческую мистику.

У предательства много лиц, и это означает в том числе то, что оно может проявляться во многих формах. Можно предать и идеи. Но как может марксист и коммунист будто за одну ночь превратиться в социал-демократа — этот секрет трудно понять. Вполне возможно, что некто в результате долгих размышлений, сомнений и споров приходит к мнению, что он должен оставить свои прежние убеждения. Это его право, и было бы несправедливо просто назвать это предательством, если он рационально оправдывает эту перемену, даже если его аргументы спорны. Но, к сожалению, ни у Горбачёва, ни у Яковлева, ни у других высших функционеров КПСС не было таких критических и самокритических споров, которые затронули бы весь политический, духовный и моральный профиль личности и радикально изменили бы его. Разве это может произойти по мановению руки за одну ночь? Или существуют внезапные «откровения»?

У тех, кто сразу же присоединился к православной церкви и обратился из атеизма в христианскую или мусульманскую веру, может быть, и можно предполагать «откровение» от святого духа или аллаха.

Хотя Горбачёв в своей стране по большей части наказан презрением, однако он находит удовлетворение в том факте, что в западном мире его почитают как великого демократа, освободившего Советский Союз и мир от коммунизма. Sic transit gloria mundi. Так проходит слава мира…

Горбачёв несёт часть вины за гибель социализма, и немалую, однако ему делают слишком много чести, приписывая гибель Советского Союза лишь ему. Он тоже был лишь случайным единичным элементом в большом комплексе объективных и связанных с ними субъективных факторов, который в ходе долгого исторического развития, начавшегося ещё со Сталина в начале 1920-х годов, привёл к этому конечному результату. Не следует преувеличивать его роль, поскольку «крах отдельных лиц не диковинка в эпохи великих всемирных переломов»5, как писал Ленин.

Так здесь вновь подтверждается фраза Маркса о том, что имеет определённое значение то, какие фигуры случай ставит во главу движения6.


1Ленин В. И. Из дневника публициста. ПСС, изд. 2, т. 34, с. 125.
2Valentin Falin. Politische Erinnerungen. Мюнхен, 1995, с. 420.
3Alexander Jakovlev. Die Abgründe …, цит. соч., с. 512.
4Michail Gorbatschow. Alles zu …, цит. соч., с. 86.
5Ленин В. И. Мёртвый шовинизм и живой социализм (Как восстановлять Интернационал?). ПСС, изд. 2, т. 26, с. 101.
6Из письма Маркса Кугельману 17 апреля 1871 г.: «С другой стороны, история носила бы очень мистический характер, если бы „случайности“ не играли никакой роли. Эти случайности входят, конечно, и сами составной частью в общий ход развития, уравновешиваясь другими случайностями. Но ускорение и замедление в сильной степени зависят от этих „случайностей“, среди которых фигурирует также и такой „случай“, как характер людей, стоящих вначале во главе движения». — Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., изд. 2, т. 33, с. 48. (Прим. перев.)
Tags: «Восхождение и гибель реального социализ, Козинг, книга, марксизм, перевод, социализм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments