yury_finkel (yury_finkel) wrote,
yury_finkel
yury_finkel

Categories:

А. Козинг. Восхождение и гибель реального социализма. 8.8 (1)

8.8. Перестройка и гибель социализма

Для понимания причин гибели социализма крайне важен период «перестройки» в Советском Союзе. Не только для большинства сторонников социализма, но и для сторонних наблюдателей этот скорый распад столь крупного и мощного государства при полной беспомощности якобы столь крепкой единой КПСС стал неожиданным и непонятным. Всего лишь несколько лет назад триумфально праздновалось 70-летие Октябрьской революции. Горбачёв, новый генеральный секретарь, избранный в марте 1985 г., заявил тогда: «Октябрь и перестройка: революция продолжается!» Этим он выразил оптимизм и веру в победу. КПСС, по его словам, благодаря перестройке пойдёт по новому пути обновления социализма, чтобы наверстать возникшие отставания и преодолеть мешающие пережитки. Он выразил уверенность, что Советский Союз под руководством КПСС теперь сможет быстро достичь коммунизма:

«КПСС не сомневается в будущем коммунистического движения — носителя альтернативы капитализму. […] Мы идём к новому миру — миру коммунизма. С этого пути мы не свернём никогда!»

В своей автобиографии, вышедшей в 2013 г. «Всему своё время: моя жизнь» Горбачёв совершенно не хотел вспоминать эту часть своего выступления. Он достаточно туманно писал:

«Однако скажем честно: оно несло печать того времени. Мы сами должны были ещё многое обдумать и преодолеть психологические барьеры. Оставалось ещё немало нераскрытых белых пятен»1.

«Печать времени», видимо, проявилась в том, что тогда он ещё верил в будущее социализма и коммунизма, а чтобы перестать верить, нужно было ещё преодолеть «психологические барьеры» — примерно так можно расшифровать его высказывание. Честным оно определённо не было.

Мнение, что в гибели социализма прежде всего были виновны перестройка и её важнейшие деятели, кажется понятным объяснением, поскольку коллапс Советского Союза случился как раз во время перестройки. Однако такое мнение слишком поверхностно. Оно игнорирует то, какие противоречия и нерешённые проблемы, какие отклонения и явления перерождения накопились с течением всей истории Советского Союза.

Катастрофа не разразилась над Советским Союзом внезапно, словно стихийное бедствие, а значит, причины коллапса нельзя приписывать лишь «перестройке» и её деятелям. Сама перестройка по своему сути была результатом предшествующей истории КПСС и Советского Союза, и её ведущие деятели между 1985 и 1990/91 гг. по своим теоретическим и политическим взглядам, по своему типу мышления и поведения были продуктами этой общественной системы. Они получили образование, воспитание и опыт в сталинистской КПСС. Однако противоречия, накопившиеся с течением времени, нерешённые проблемы, упущения и отклонения достигли кульминации в период перестройки, из-за чего вся общественная система потеряла стабильность и перешла к дезорганизации и распаду. Это качественное изменение произошло за весьма короткое историческое время. Количество перешло в новое качество, и медленное течение процессов развития перешло в скачкообразные изменения.

Я не могу и не хочу представлять здесь исторический процесс в его хронологической последовательности — для этого ещё необходимо тщательное исследование источников историками. Я намереваюсь представить критическое обсуждение некоторых важных проблем, составляющих красную нить всей этой книги — а именно, попытаться понять внутреннюю логику общего развития советского общества с его возникновения и восхождения до конца и гибели.

Согласно этой концепции особую роль играют поведение и деятельность важнейших протагонистов перестройки, которых можно считать как бы персонифицированными представителями субъективного фактора этого кульминационного периода — поскольку теперь важнейшие результаты всей предшествующей истории Советского Союза соединились в большом узле противоречивых объективных и субъективных условий.

Они составили определяющие рамки, ограничившие реальные возможности для активной деятельности. Выбор был возможен лишь между гибелью и современным обновлением социализма. Прогноз Троцкого о том, что советское общество либо должно освободиться от сталинистской системы, либо закончит контрреволюцией и реставрацией капитализма, теперь, видимо, должен был осуществиться.

То, что я ограничиваюсь высказываниями Михаила Горбачёва, Александра Яковлева, а также Егора Лигачёва и Николая Рыжкова, объясняется, с одной стороны, выдающейся ролью, которую они играли в выработке и осуществлении политики перестройки, а с другой стороны, тем, что они в своих мемуарах подробно высказали свои взгляды на проблемы, а также на свои мотивы, мысли и решения.

В этом смысле их автобиографические воспоминания несомненно являются важными историческими источниками. Однако при этом не следует забывать, что они в значительной мере служили и для собственного оправдания. Поэтому было бы наивно считать их высказывания «исторической правдой», поскольку в них отражается прежде всего их личный взгляд, а в нём зачастую смешивается истина и фантазия.

Чем же на самом деле была перестройка?

После прихода к власти нового генерального секретаря КПСС Михаила Горбачёва о ней было сделано множество выступлений, однако от этого она так и не стала яснее, поскольку многочисленные объяснения оставались слишком общими, путаными и к тому же постепенно изменялись, в результате чего всё стало ещё более неясным. Для многих перестройка была лишь политическим лозунгом, в первую очередь выражавшим уже давно бытовавший взгляд, что в Советском Союзе нельзя дальше жить так, как до сих пор, а также ожидание перемен. Такое ожидание в последние годы существования Советского Союза, в особенности в эпоху Брежнева, всё время усиливалось, более или менее затронув значительную часть населения, однако не вызвав сколько-нибудь заметной активности, поскольку малые группы «диссидентов» оставались незначительным меньшинством без какого-либо влияния, несмотря на то, что они активно преследовались и подавлялись.

Яковлев даёт весьма странное объяснение происхождения «желания перемен» в советском обществе:

«На мой взгляд, Перестройка — это стихийно вызревшая в недрах общества попытка как бы излечить безумие октябрьской контрреволюции 1917 года, покончить с уголовщиной, произволом и безнравственностью власти»2.

Это объяснение, разумеется, находится в причинной связи с его целью, которую он хотел придать перестройке, а именно: ликвидировать социалистическую общественную систему. Но нет указаний на то, что этот взгляд был широко распространён или разделялся другими деятелями.

Объективные общественные основания, на которых мог возникнуть такой взгляд среди населения и у значительной части функционеров и членов КПСС, я уже представил выше. На этой основе, конечно, возникли большие ожидания к тому моменту, когда Горбачёв объявил политику обновления социализма, назвав это перестройкой. В этом он получил широкую поддержку во всех слоях населения Советского Союза.

Что же было целями этой перестройки, и как их собирались реализовывать?

Нелегко получить ясную картину о ней из соответствующих высказываний Горбачёва и из его более длинных объяснений, поскольку в них имеется множество банальностей, неясных формулировок, а чаще всего лишь благозвучная болтовня. То, как он позже изобразил перестройку в своей автобиографии, к сожалению, во многих чертах не соответствует его тогдашним взглядам и действиям, а является скорее неким ретроспективным взглядом, служащим более оправданию и приукрашиванию, чем истине и серьёзному объяснению.

«Сущность перестройки состояла в преодолении тоталитарной системы, в переходе к свободе и демократии. Тоталитарную систему и общество, больное её недостатками — именно это хотела преодолеть перестройка. Это ключ для понимания намерений перестройки: вера в то, что если советские люди получат свободу, они разовьют творчество и конструктивную энергию»3.

Свобода и демократия — это звучит замечательно. Но в таких общих выражениях эти слова остаются пустым клише. Какие именно свободы должны были получить советские люди, как они должны были быть реализованы? Имелись ли в виду индивидуальные свободы, которые в конституции обычно формулировались как основные и фундаментальные права граждан, в таком виде, как они были указаны и в «сталинской конституции» 1936 г.? Если учесть, что тогда в Советском Союзе никто не говорил о «тоталитарной системе» — Горбачёв с тех пор, видимо, перенял термины антикоммунистической пропаганды — то, судя по всему, он хотел сказать, что должна была быть ликвидирована сталинистская диктаторская система правления, в чьём центре находилась коммунистическая партия со своим руководством, претендовавшая на абсолютную монополию власти и пользовавшаяся ей. До тех пор, пока эта антидемократическая система не была ликвидирована, в государстве и в обществе не могли возникнуть демократические отношения, а свободы оставались тем, чем они и были: абстрактными формулами.

Первейшим шагом для реформирования и преодоления этой системы должно было бы поэтому стать коренное преобразование Коммунистической партии и прежде всего её ведущих органов — Центрального Комитета и Политбюро, по крайней мере в двух пунктах: во-первых, необходимо было в полном объёме восстановить внутрипартийную демократию вместе с организационным принципом демократического централизма, чтобы такая обновлённая партия смогла стать инициатором и движущей силой преобразований. А во-вторых, должно было произойти разделение компетенций между партийным руководством, с одной стороны, и советами и правительством — с другой, чтобы партия могла сконцентрироваться на своей настоящей задаче, а именно — на теоретической и политико-идеологической работе. КПСС имела бы право и должна была бы лишь задавать общественно-политические ориентиры для мобилизации населения, в то время как задачей правительства и его исполнительных органов была бы организация практического планирования и руководства экономическими, социальными и культурными процессами для развития социалистического общества демократическим путём, вовлекая всё больше населения в государственную деятельность. Конечно, такие коренные изменения не могли бы реализоваться одним махом, а должны были бы осуществляться поэтапно в течение довольно долгого времени.

«Исходная задача перестройки и залог её успеха заключались в том, чтобы разбудить человека, сделать его по-настоящему активным и заинтересованным, добиться того, чтобы каждый чувствовал себя хозяином страны, своего предприятия или учреждения, своего института», — писал Горбачёв в своей биографии4. Конечно, верно то, что в процессе таких изменений должна быть увеличена общественная активность людей. Но было бы наивной иллюзией верить в то, что население, жившее семьдесят лет в диктаторской системе правления, установленной Сталиным и едва ли принципиально изменившейся к тому времени, теперь внезапно лишь благодаря объявлению свободы и демократии сможет радикально изменить своё поведение.

После своего избрания генеральным секретарём Горбачёв выступил с речью перед Центральным Комитетом, заявив, что КПСС — «это та сила, которая способна объединить общество, поднять его на огромные перемены, которые просто необходимы»5. До того он двадцать лет активно работал на разных партийных должностях, он был вторым, а затем первым секретарём обкома, несколько лет работал секретарём ЦК по сельскому хозяйству, а также входил в Политбюро. Поэтому он был знаком со структурой и образом работы этого аппарата и знал, на что тот способен и на что не способен. Он и сам изучил, как нужно вести себя, если хочешь подняться в карьерной лестнице в этом аппарате, как он сам вспоминал6. Он знал о серьёзных промахах в сельском хозяйстве ещё по своей деятельности в Ставрополье, и тем более по своей работе в ЦК, и он должен был признаться себе, что он не смог достичь более эффективного улучшения, поскольку сопротивление в этом аппарате было непреодолимо7. «Я ведь понимал, о чем идет речь, в каком положении находится страна, что надо делать с кадрами», рассказывает он8.

Как же он мог впасть в иллюзию, будто он сможет осуществить коренные реформы с такой партией, находившейся полностью под властью аппарата и уже давно неспособной на любую самостоятельную активность? Верил ли он в это сам, или же это признание было лишь обрядом, принадлежавшим к обязательному поведению в этом аппарате? Ровно через год после того, как он занял высший пост в партии, 24 апреля в Политбюро состоялось совещание о причинах пробуксовки перестройки. Было констатировано, что главной причиной является гигантский партийный и государственный аппарат, тормозящий любые реформы и перемены, пишет Горбачёв9. Из-за этого за год не было достигнуто особых успехов, кроме множества речей о целях перестройки, потому что КПСС, которая должна была быть двигателем перемен, не давала хода этим переменам.

Если Горбачёв осознавал всё это, как он утверждал позже, то совершенно непонятно, почему он не начал перестройку с радикальных изменений, реструктуризации и персонального обновления КПСС? Ведь было ясно, что этот процесс обновления должен был начаться прежде всего с КПСС, с преодоления старых, привычных методов руководства, царивших со времён Сталина. Но Горбачёв как генеральный секретарь не думал об этом. Все предложения в этом направлении попадали в глухие уши. Леон Оников, десятилетиями работавший в аппарате ЦК, описывает это в подробностях в своей вышедшей в России книге «КПСС: анатомия распада». Он неоднократно обращался к генеральному секретарю, высказывая озабоченность о положении и указывая, что с таким партийным аппаратом невозможны коренные перемены, если он сам прежде не будет изменён10. Однако на свои записки он даже не получил уведомления о получении.

Действительно трудно понять, почему Горбачёв колебался ввести «свободу и демократию» в первую очередь в КПСС, чтобы та больше не была препятствием преобразований, а стала их инициатором и двигателем. Объяснения, данные им много позже, не звучат особо убедительно:

«За всем этим стояла объективная слабость. Замены для номенклатуры КПСС нельзя было найти за это короткое время. Откуда взять новые перестроечные кадры? Сталинистское прошлое партии строго контролировало лифты для продвижения самостоятельно мыслящих людей. Но было бы вовсе не так просто реформировать партию как таковую; расколоть КПСС, как некоторые неоднократно советовали, или выделить настоящих защитников перестройки было не так-то просто, хотя процесс объективно шёл в этом направлении, но, к сожалению, его обогнало молниеносное развитие событий»11.

Конечно, для высшего слоя номенклатурных кадров центрального партаппарата сохранение положения у власти и привилегий было важнее судеб страны и партии. Их довод, что власть партии должна сохраняться в интересах социализма, был по большей части лицемерным вуалированием эгоистических групповых и индивидуальных интересов. Однако это не касалось всех функционеров КПСС. В ходе многолетнего сотрудничества с Академией общественных наук при ЦК КПСС и с Институтом Философии АН я знавал как оппортунистов, так и многих сотрудников, подвергавших существующие условия самостоятельному и критическому анализу и потому настаивавших на коренных переменах. Утверждение Горбачёва, что было очень трудно и даже невозможно выделить «защитников перестройки», по моим наблюдениям было неверным. В партии было много марксистов, уже годами требовавших реформ и готовых активно и конструктивно проводить их в жизнь. Но они не могли реально действовать, пока ничего не менялось во внутрипартийном режиме. Кто, кроме Горбачёва, мог бы и должен был бы позаботиться об этом?

То, что у Горбачёва звучит самооправданием, на деле является признанием непонятной пассивности и беспомощности. Как иначе понять его высказывание 1988 года:

«За три года перестройки, в рамках альтернативных выборов произошло существенное обновление кадров. Но и вновь пришедшие кадры были обременены грузом прошлого, за редкими исключениями действовали в том же духе, теми же методами»12.

Он действительно ожидал, что лишь несколько речей и замена нескольких функционеров приведут к обновлению, если оставить весь созданный Сталиным партийный режим без изменений? Начиная с его собственной роли! И, кроме того, разве Маркс не верил в изменяемость людей, в их воспитуемость? Разве старые кадры нельзя было изменить?

Однако А. Яковлев по-видимому уже с самого начала этой политики имел и защищал иное представление о перестройке и её целях, а тем более о её дальнейшем ходе.

Яковлев стал сотрудником ЦК КПСС при Хрущёве, вскоре после смерти Сталина. Через несколько лет он закончил аспирантуру при Академии общественных наук при ЦК КПСС и, защитив кандидатскую диссертацию, вернулся в ЦК, где стал заместителем заведующего отделом пропаганды. После ухода руководителя отдела Степакова, отправленного послом в Югославию, Яковлев руководил отделом как первый заместитель, не будучи официально назначен его заведующим. После того как он в 1972 г. опубликовал вызвавшую споры статью в «Литературной газете», в которой резко критиковал возникающий национализм, антисемитизм и великодержавный шовинизм, он был снят с этого поста и в 1973 г. отправлен послом в Канаду; там он сопровождал Горбачёва во время визита в эту страну. Горбачёв вернул его в 1983 г. в Москву, где Яковлев поначалу работал до 1985 г. в Академии Наук СССР директором Института мировой экономики и международных отношений. После своего избрания генеральным секретарём Горбачёв назначил его заведующим отделом пропаганды ЦК, в 1986 г. — секретарём ЦК, а в 1987 г. Яковлев стал кандидатом и в том же году полным членом Политбюро.

Яковлев назвал приход к власти Горбачёва в 1985 г. и его первое выступление перед ЦК «мартовско-апрельской революцией» и поставил её в один ряд с демократическими революциями в других странах. Это было преувеличением, и к тому же противоречило его собственному мнению, что революции вообще вредны. Поэтому он уточнил: эта демократическая революция Горбачёва — другого рода, поскольку она происходит в форме эволюции13.

Яковлев с помощью начинавшейся теперь политики, очевидно, преследовал гораздо более далеко идущие цели, чем генеральный секретарь Горбачёв. Но об этом он (пока) не говорил, хотя уже и написал работу, в которой его намерения были сформулированы открыто. В своих воспоминаниях он откровенничал:

«Что всё-таки произошло по большому счёту и кто были те люди, что взвалили на свои плечи тяжкое бремя реформ? Демонстрация свободы социального выбора или злоумышленный развал соцсистемы и Советского Союза? Смелое реформаторство или катастрофически провальный эксперимент? Подвижники, а возможно, и жертвы сорвавшихся с цепи общественных процессов или предатели [...]?»14

В первое время он ограничивался лишь немногими лозунгами: свобода социального выбора, свобода творчества и свобода слова. Это звучало красиво, как у Горбачёва, не более. Что мог или должен был понимать обычный советский гражданин или рядовой член КПСС под «свободой социального выбора»? Как человек может на практике реализовать свой «социальный выбор»? В чём для него может заключаться выбор своего социального положения в существующей структуре общества и в системе организации труда — в изменении его? Каким образом и в каком направлении?

За этой туманной формулировкой скрывалась возможность, направленная не на индивидуума, а на общественный строй. «Общество» должно было получить свободу выбирать другой строй, что в условиях Советского Союза могло означать лишь выбор возврата к капитализму.

Позднее, после того как в развитии перестройки эрозия и дезориентация общественного сознания зашли гораздо дальше, Яковлев яснее сформулировал то, что должно было вытекать из «свободы социального выбора» и что Яковлев считал решением любых проблем:

«Свободный хозяин — вот она, великая надежда России. Вонзись она в практику, Россия спасена, Россия возрождена»15.

Яковлев мечтал об обществе, чья экономика основывается на свободных частных мелких производителях в промышленности и сельском хозяйстве, со свободной торговлей, свободой творчества и слова, и — как он позднее добавил — с политическим строем парламентаризма, в котором царит многопартийность, которая возникнет благодаря расколу КПСС на реформистскую партию социал-демократов и на остатки этой партии, а кроме того, благодаря основанию нескольких новых партий. Демократический строй возникающего таким образом гражданского общества будет основан на общечеловеческих ценностях и будет демократией, в которой государственная власть мало что будет решать. Так Россия «после тысячи лет» наконец-то будет освобождена от власти сверхмощного государства16.

Легко распознать, что Яковлев в своём реформистском мышлении возвратился к мелкобуржуазному идеалу французского экономиста Прудона. Как и тот, Яковлев считал мелкую собственность гарантией общественного строя. Однако:

«Эту спасительную истину начисто выветрила советская власть. […] Именно с этого самого массового предпринимательства и надо было начинать рыночные реформы. Горбачев понимал эту проблему, но боялся подступиться к ней»17.

Возврат к мелкобуржуазным идеалам начального периода капитализма в конце XX века был реакционной общественной утопией, не помогавшей решить ни проблем социализма, ни проблем человечества. Позднее Яковлев сам признавал, что впал в иллюзии, однако не подвергал принципиальному сомнению свою идею:

«Я был убеждён, что стоит только вернуть народу России свободу, как он проснётся и возвысится, начнёт обустраивать свою жизнь так, как ему потребно. Все это оказалось блаженной романтикой»18.

Он признал, что был «социал-романтиком». Это признание, учитывая, что Яковлев являлся «идеологом и архитектором перестройки», весьма поучительно.

То, что «социал-романтик» Яковлев следовал своей стратегии последовательно и обдуманно, он также признал сам.

«Прямолинейная борьба с большевизмом [...] была обречена в те годы на провал. […] Обстановка диктовала лукавство. Приходилось о чем-то умалчивать, изворачиваться, но добиваться при этом целей, которые в „чистой“ борьбе скорее всего закончились бы тюрьмой, лагерем, смертью, вечной славой и вечным проклятием»19.

Последняя фраза, конечно, полная чушь, поскольку в 1980-е годы такой практики уже давно не было. Однако стоит отметить признание стремления поднять общественную активность «лукавством», сознательным введением в заблуждение и дезинформацией, а не простой правдой о реальном положении дел. Яковлев поясняет свою политическую тактику так:

«Аккуратно и точно дозировать информационную кислоту, которая бы разъедала догмы сложившейся карательной системы. […] В этих условиях лидер должен был соблюдать предельную осторожность, обладать качествами политического притворства, быть виртуозом этого искусства, мастером точно рассчитанного компромисса, иначе даже первые неосторожные действия могли привести к краху любые новаторские замыслы»20.

Горбачёв, по мнению Яковлева, обладал этими качествами, почему и годился в вожди перестройки — по крайней мере в этом отношении. Яковлев оправдывает это такими аргументами:

«Но что бы ни говорили, я убеждён, что человек, сумевший добраться до первого секретаря крайкома партии, а затем и секретаря ЦК КПСС, прошел нелёгкую школу жизни, партийной дисциплины, аппаратных отношений, паутину интриг, равно как и предельно обнажённых реальностей советской жизни, — этот человек не может не обладать особыми качествами». И далее: «Все, кто вращался в политике того времени, упорно ползли по карьерной лестнице, приспосабливались, подлаживались, хитрили. Только степень лукавства была разная. Никто не просачивался во власть вопреки системе. Никто. И Горбачев тоже»21.

Это несомненно верно и противоречит легенде о Горбачёве, что тот достиг своего восхождения исключительно своими силами, как он утверждал в своей автобиографии.

Однако, с другой стороны, ему, согласно Яковлеву, не хватало решительности, чем и объяснялись его постоянные колебания. И в этом Яковлев был прав, поскольку всё развитие перестройки продемонстрировало это.

В этом описании видны не только высокомерие и наглость — то есть качества бюрократической номенклатуры, которую Яковлев резко критиковал, — но и отсутствие солидных и серьёзно обоснованных проектов реформ, которые могли бы вывести общество из кризиса. Их место занимали всё новые и новые импровизации и заявления.

Первейшим предварительным условием для того, чтобы убедить массы в необходимости радикальных преобразований и вызвать их готовность к активному участию, является беспощадная искренность. Правда о реальном положении, правда об истории КПСС и о советском обществе. Правда о сильных сторонах и об ошибках, о трагедиях и достижениях в их диалектическом и историческом контексте. Такая искренность придала бы смелости и могла бы показать конструктивный путь к преодолению кризиса.

Однако сразу встаёт вопрос: а знали ли те, кто объявил перестройку, реальное положение советского общества? Может быть, они и сами находились под влиянием пропаганды успехов, в которой они сами принимали участие в прошлом? Занимались ли они когда-нибудь серьёзно и глубоко настоящей историей КПСС, чтобы понять, почему партия попала в такую кризисную ситуацию? Или же их убеждения основывались на представлениях, созданных Сталиным и его придворными историками? Ведь Горбачёв утверждал:

«Первые планы перестройки основывались на глубоком, всестороннем анализе состояния общества, в основном в отношении экономики. […] Возникало сильное впечатление, что завтра всё может рухнуть»22.

Но это он писал уже после гибели социализма и Советского Союза. Это неправда. Такого анализа никогда не было, что однозначно ясно из протоколов. Никогда, ни на пленуме ЦК, ни на XXVII съезде КПСС в марте 1986 г., на котором была принята новая редакция программы партии, ни в речах, ни в выступлении на праздновании по случаю 70-летия Октябрьской революции не было ни принципиального анализа, ни его обсуждения.

Под руководством Рыжкова был сделан лишь анализ экономического положения страны, но он вовсе не содержал реалистического вывода, что система находится на грани краха. Напротив, в пересмотренной программе и в решениях партийного съезда мы находим совершенно другую оценку положения и перспектив советского общества. В партийной программе было написано:

«Социализм в нашей стране победил полностью и окончательно». Далее: «Третья Программа КПСС в её настоящей редакции — это программа планомерного и всестороннего совершенствования социализма, дальнейшего продвижения советского общества к коммунизму на основе ускорения социально-экономического развития страны»23.

Есть ирония истории в том, что именно Яковлев руководил комиссией по редактированию программы и делал об этом доклад на съезде. Разве в положениях программы партии можно найти хоть один малейший признак осознания приближающейся гибели? Напротив, программа излучала (совершенно необоснованный) оптимизм, поскольку ускорение социально-экономического развития должно было привести к заметному повышению производительности труда и быстрее вести социалистическое общество к коммунизму.

Однако Яковлев позднее отмечал в своей автобиографии, что он считал эти положения программы ошибками номенклатуры. «Уже тогда я поставил под сомнение тезис о „совершенствовании социализма“»24.

Это откровение раскрывает не только «омут» его характера, но и уровень его собственных теоретических познаний. Во-первых, цели и задачи, сформулированные в программе, исходили не из всестороннего анализа, а из субъективистского принятия желаемого за действительное. Ориентиры для роста производительности труда на основе существующего технического уровня советской промышленности были совершенно нереалистичны. Кроме того, программа сохранила потерпевшую к тому времени фиаско задачу перехода к коммунизму из программы 1961 г., сформулировавшей эту иллюзорную цель построения коммунистического общества за двадцать лет. В 1987 г. это уже не было ошибкой тогдашней номенклатуры.

Перестройка не помогла сделать принципиальных выводов из фиаско этой программы, и Горбачёв заявил на съезде, что эта цель была и остаётся верной, хотя нужно уточнить и приспособить сроки и конкретные задачи к новым условиям.

В этом отношении интересно также то, что в редакции программы 1987 г. в сущности речь шла о продолжении программы 1961 г., а та была не чем иным, как реализацией сталинских представлений о социализме и коммунизме. Программа КПСС, принятая во время перестройки, в конечном счёте полностью основывалась на примитивной сталинской теории социализма и коммунизма в одной стране. Яковлев либо не понимал этого, либо ему было всё равно, поскольку он и без этого уже отошёл от социализма.

Однако Горбачёв в своей автобиографии уже не помнит этого, поскольку у него, как можно заметить, весьма избирательная память. В ней преобладает тенденция показывать в основном негативные и слабые стороны советского общества, чтобы доказать, почему он неизбежно потерпел фиаско с перестройкой. Глубокого анализа и объективного описания реального положения общества у Горбачёва нет.


1Michail Gorbatschow: Alles zu seiner Zeit — Mein Leben. Мюнхен, 2004, с. 439 [Русское издание: Горбачёв М. С. Наедине с собой. М., 2012].
2Alexander Jakowlew. Die Abrgünde…, цит. соч., с. 320.
3Michail Gorbatschow. Alles zu seiner Zeit. Цит. соч., с. 359.
4Там же, с. 359.
5Там же, с. 343.
6Там же.
7Там же.
8Там же, с. 342.
9Там же, с. 382.
10Оников, Л. КПСС: Анатомия распада. М., 1996.
11Michail Gorbatschow. Alles zu seiner Zeit. Цит. соч., с. 396.
12Там же, с. 428.
13Alexander Jakowlew. Die Abrgünde…, цит. соч., с. 18.
14Там же, с. 30.
15Там же, с. 40.
16Там же.
17Там же, с. 444.
18Там же, с. 48.
19Там же, с. 46.
20Там же, с. 559.
21Там же, с. 561.
22Michail Gorbatschow. Alles zu seiner Zeit. Цит. соч., с. 361.
23Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза. — М.: Политиздат, 1986. С. 126, 122.
24Alexander Jakowlew. Die Abrgünde…, цит. соч., с. 458.
Tags: «Восхождение и гибель реального социализ, Козинг, книга, марксизм, перевод, социализм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments