?

Log in

No account? Create an account

Дневник ur'а

Segui il tuo corso, e lascia dir le genti!

Previous Entry Поделиться Next Entry
А. Козинг. Восхождение и гибель реального социализма. 6.4 (2)
манул
yury_finkel

По-другому происходили события в Болгарии, где Вилко Червенков был снят с поста генерального секретаря Болгарской Коммунистической партии и заменён Тодором Живковым. В Румынии Георгиу-Деж продолжал оставаться во главе и использовал новое положение, чтобы дистанцироваться от Советского Союза, демонстративно не следуя хрущёвским курсом нерешительной десталинизации и встав на сторону Коммунистической партии Китая, которая тогда в основном защищала Сталина и его политику.

Только после того как политическая ситуация в социалистических странах несколько стабилизировалась и развитие вошло в более спокойное русло, вновь были подняты различные проекты реформ. В большинстве стран это произошло в начале 1960-х гг., поскольку к тому времени были созданы важные основы социализма, и благодаря этому уже имелся более практический опыт, чьё обобщение дало фактическую базу для реформ, которые вели к большему удалению от советской модели. Это также облегчалось тем, что в большинстве партий с течением времени произошло определённое омоложение партийного руководства, и в верхушки партий вошли образованные специалисты с большей компетентностью в экономических вопросах. Хоть это и усилило крыло склонных к реформам членов политбюро, соотношение сил оставалось однозначным. Можно было выдвигать и разрабатывать определённые проекты реформ, но практическая реализация чаще всего натыкалась на сопротивление консервативных сил в политбюро.

Реформаторские силы могли вспомнить XX съезд КПСС, на котором Хрущёв в соответствии с ленинскими взглядами заявил, что может существовать не один путь к социализму, а различные формы его строительства в зависимости от соответствующих национальных условий. Вполне возможно, что Хрущёв думал так серьёзно, но этого нельзя утверждать с уверенностью. Для последующего же брежневского руководства это было лишь заявлением на словах. По крайней мере, вмешательство руководства КПСС с целью воспрепятствовать выбору Гомулки в Польше показывает, что это заявление не стоит принимать слишком серьёзно. Более того, документы московских совещаний коммунистических и рабочих партий 1957 и 1960 гг. демонстрируют, что это утверждение не имело никакого практического значения.

Уже в заявлении 1957 г. в формулировке «общие закономерности социалистической революции и социалистического строительства» был обобщён и объявлен общеобязательным лишь советский опыт. Поскольку таким образом был абсолютизирован опыт, полученный в национальных границах Советского Союза, вопреки предупреждениям Ленина, то это означало отказ от опыта других стран.

Хотя югославский представитель Эдвард Кардель, который после извинений Хрущёва вновь принимал участие в общих совещаниях, верно обратил внимание на то, что нельзя использовать опыт одной единственной страны как основу для формулировки всеобщих законов, его контраргумент не был принят. Его предложение включить в заявление, не как полемику, а лишь как констатацию, что Югославия идёт другим путём социалистического строительства, также было отвергнуто.

А в «Заявлении совещания коммунистических и рабочих партий в Москве 1960 г.» принятая к тому времени программа СКЮ была осуждена как «ревизионистская».

«Коммунистические партии единодушно осудили югославскую разновидность международного оппортунизма, являющуюся концентрированным выражением „теорий“ современных ревизионистов. Изменив марксизму-ленинизму, объявляя его устаревшим, руководители СКЮ противопоставили Декларации 1957 г. свою антиленинскую ревизионистскую программу, противопоставили СКЮ всему международному коммунистическому движению, оторвали свою страну от социалистического лагеря, поставили её в зависимость от так называемой „помощи“ американских и других империалистов и тем самым создали угрозу потери революционных завоеваний, достигнутых героической борьбой югославского народа»1.

Кроме того, в заявлении 1960 г. было написано:

«Дальнейшее разоблачение руководителей югославских ревизионистов и активная борьба за то, чтобы оградить коммунистическое движение […] от антиленинских идей югославских ревизионистов, продолжают оставаться необходимой задачей марксистско-ленинских партий»2.

Этим ясно декретировалось, что заявление о возможности различных национальных путей к социализму следовало понимать так: советская модель социализма остаётся обязательной для всех коммунистических партий социалистических стран. Уклоны и ревизионизм не допускаются.

Однако 1960-е годы в основном были отмечены стремлением к реформам, чьей целью было фактически преодоление догматических схем советской модели социализма. Усилия и попытки выработать и на практике применить другие пути, методы и формы построения социалистического общества в целом происходили без какой бы то ни было полемики или конфронтации с КПСС и её политикой, поскольку это создало бы лишь затруднения и было бы контрпродуктивно. Полезнее всего было и при этом упоминать якобы советский опыт. Из-за этого такая политика коммунистических партий в социалистических странах получила противоречивый характер, иногда приводивший к растерянности среди их собственных членов.

Однако необходимость сделать экономику более эффективной уже не допускала другого выхода. Отставание от капиталистических стран и растущий внешний долг ощущались всё сильнее и угрожали стабильности общественной системы. Было срочно необходимо с помощью более эффективного экономического роста создать более широкое поле действий для решения социальных и культурных задач социалистического общества. Тем более что европейские социалистические страны построили основы социализма в основном путём экстенсивного экономического развития, и теперь стояли перед вопросом, куда идти дальше.

Если брать за образец развитие советского общества, то большинство европейских стран социалистического содружества в начале 1960-х гг. достигли уровня экономического и общественного развития, примерно соответствовавшего уровню Советского Союза конца 1930-х гг., который Сталин ошибочно считал уже окончательно построенным социалистическим обществом. Следуя этой модели, они теперь так же достигли уровня, считавшегося в рамках сталинистской модели социализма прямым преддверием перехода к высшей фазе коммунистического общества.

В действительности в некоторых странах уже были предприняты дискуссии и усилия по этому вопросу, и руководство СЕПГ также стояло перед вопросом — как теперь, после построения основ социализма, может продолжаться общественное развитие, тем более, что ГДР обладала более высоким уровнем экономического развития, чем другие социалистические страны. Конечно, и здесь раздавались голоса революционного нетерпения, желавшие достичь коммунизма как можно быстрее. Но руководство СЕПГ при Ульбрихте объективно оценивало реальный уровень развития. Он был недостаточен, чтобы удовлетворить всем социальным и культурным требованиям хорошо функционирующего социалистического общества. Прямое соседство с высокоразвитой капиталистической ФРГ с заметно более высоким средним уровнем жизни в материальной сфере и безуспешная попытка большим напряжением сил достичь западногерманского уровня потребления за несколько лет взывали к осторожности в отношении постановки иллюзорных целей. Поэтому руководство СЕПГ поставило задачу широкомасштабного строительства социализма, а не перехода к коммунизму.

Это как на практике, так и в теории означало очень важный шаг от советской модели социализма — хотя принципиальное значение этого шага тогда вряд ли осознавалось. Вероятно, советское руководство при Хрущёве также не осознавало обширных следствий из этого решения СЕПГ, поскольку формулировка «широкомасштабное строительство социализма» была ещё очень расплывчатой и звучала не слишком впечатляюще. Но возможно также, что Хрущёв не был против этого потому, что такая формулировка вновь выражала значительную дистанцию между уровнем развития Советского Союза и остальных социалистических стран, ведь Советский Союз по официальной версии уже находился в состоянии развёрнутого строительства коммунизма.

Отказ от московского предписания после построения основ социализма начинать постепенный переход к коммунизму был на самом деле решающим шагом отхода от советской модели. Речь шла не об отдельных модификациях, а о принципиально иной концепции социализма. Он теперь был уже не короткой промежуточной стадией на пути к коммунизму, а чем-то самостоятельным.

Такая оценка социализма была важным условием для последовательного отхода, путём дальнейших реформ и изменений, и от других элементов и аспектов сталинской модели, а также для поиска новых путей и методов построения социализма. В то же время такое решение подразумевало ряд серьёзных проблем теории социализма и заставляло теоретическую мысль преодолеть догматическую стагнацию и взяться за новые задачи.

При этом поначалу в центре была система планирования и управления экономикой, а также всё больше принимались во внимание новые требования научно-технической революции. Заметный рост производительности труда, экономической производительной способности общества и тем самым также уровня жизни мог быть достигнут только при условии, что достижения науки и техники быстро и в широком масштабе входили бы в производство.

Однако советское руководство в этом отношении не соответствовало ожиданиям руководящей власти социалистического лагеря. Слишком долго оно было подвержено последствиям сталинизма, который весьма поверхностно считался «культом Сталина» и должен был преодолеваться в основном возвращением к взглядам Ленина и к ленинским нормам партийной жизни. Так сталинизм, присутствовавший во всех сферах советского общества, мог и дальше оказывать своё действие, затрудняя модернизацию общества. Проекты реформ, инициированные Хрущёвым и его соратниками, были по большей части недостаточно продуманы, не скоординированы, и едва ли могли привести к приемлемым результатам. Экономическое мышление в Советском Союзе двигалось по привычным рельсам и едва ли воспринимало качественные изменения, вызванные глобализацией и научно-технической революцией.

Вместо того, чтобы организовать тесное теоретическое сотрудничество с партиями социалистических стран для исчерпывающего анализа предшествующего исторического опыта социализма и сделать из этого выводы для успешного дальнейшего развития социализма как международной системы, КПСС настаивала только на своей ведущей роли и тем самым также на главенстве своих собственных, теоретически по большей части не продуманных истории и опыта.

Это выразилось среди прочего и в уже упомянутых заявлениях коммунистических и рабочих партий 1957 и 1960 гг., которые были направлены скорее на блокирование любых попыток отойти от советской модели, чем на анализ новых насущных проблем развития международного социализма и на выработку предложений по их решению. Для стагнации сталинского догматического «марксизма-ленинизма» было характерно, что эти документы не упоминали ни научно-техническую революцию, ни вопрос, как социализм должен решать проблему отстающей производительности труда. Вальтер Ульбрихт на конференции 1960 г. выступал за введение этой проблематики в обсуждение, однако его предложение было отвергнуто КПСС.

Генеральный секретарь Итальянской Коммунистической партии Пальмиро Тольятти выразил серьёзную озабоченность состоянием стран социалистического содружества и в особенности Советского Союза перед лицом упрямого нежелания реформ и неспособности к ним со стороны КПСС в памятной записке, подготовленной для беседы с Хрущёвым. Тольятти уже неоднократно критиковал поверхностность объявления деформаций и извращений в КПСС и в советском обществе последствиями культа личности Сталина и требовал исчерпывающего анализа общественных и политико-идеологических причин такой негативной эволюции. Однако руководство КПСС отвергало это и настаивало на своих антимарксистских объяснениях этих явлений, приписывая их исключительно чертам характера Сталина.

Тольятти настаивал на серьёзном обсуждении важных проблем, несомненно имевших негативные последствия для всей социалистической общественной системы и для мирового социалистического движения. Поэтому Хрущёв договорился встретиться с ним в Крыму. Но перед тем, как эта встреча должна была произойти летом 1964 г., Тольятти умер. Он оставил подготовительные заметки для этой беседы, в которых занял весьма критическую и озабоченную позицию по отношению к положению в социалистическом лагере. В этих заметках он писал:

«В действительности во всех социалистических странах возникают трудности, противоречия, новые проблемы, к которым нужно подходить в соответствии с их реальным значением. Хуже всего создавать сначала впечатление, что всё всегда идет хорошо, а затем внезапно сталкиваться с необходимостью говорить о трудных ситуациях и их разъяснять.
Речь идёт не только об отдельных фактах. Речь идёт о всей проблематике социалистического строительства — экономического и политического […]. Некоторые ситуации трудно поддаются пониманию. В этих случаях создаётся впечатление, что среди правящих групп имеется налицо различие во мнениях, но непонятно, в чём заключаются расхождения и как в действительности обстоит дело. Может быть, в иных случаях было бы полезно, чтобы и в социалистических странах происходили открытые дискуссии на актуальные темы, в которых принимали бы участие и руководители этих стран. […]
Не приходится отрицать, что критика по адресу Сталина оставила довольно глубокие следы. [...] Вообще говоря, считают, что до сих пор не разрешена проблема происхождения культа личности Сталина, не разъяснено, как он стал вообще возможен. Объяснение всего только значительными личными пороками Сталина находят недостаточным […]. Проблемой, привлекающей наибольшее внимание [...] является, однако, проблема преодоления режима ограничения и подавления демократических и личных свобод, который был введён Сталиным. […] Создаётся общее впечатление медлительности и противодействия в деле возвращения к ленинским нормам, которые обеспечивали как внутри партии, так и вне её большую свободу по вопросам культуры, искусства, а также и политики. […] Мы всегда исходим из мысли, что социализм — это такой строй, где существует самая широкая свобода для рабочих, которые участвуют на деле, организованным путём, в руководстве всей общественной жизнью».

Далее у Тольятти речь идёт об отношениях между социалистическими государствами:

«И в социалистическом лагере, возможно (я подчёркиваю слово „возможно“, потому что многие конкретные факты нам неизвестны), нужно остерегаться навязывания единообразия извне и считать, что единство должно стабилизироваться и поддерживаться в условиях разнообразия и полной самостоятельности отдельных стран»3.

Озабоченность, уговоры и предложения Тольятти остались практически без результата, поскольку руководство КПСС не хотело — или, может быть, не было способно? — выполнить честный анализ реального состояния социалистической системы. В лучшем случае они стали объектом полемического отпора, создававшего впечатление, будто взгляды Тольятти были лишь «ревизионистским уклоном». Насколько правомерна была его озабоченность, более чем достаточно проявилось в истории развития социалистического лагеря.

Наиболее интенсивные и обширные попытки идти по новым путям по объяснимым причинам произошли в тех двух странах, которые были наиболее индустриально развиты, а именно в Чехословакии и ГДР.

В Чехословакии исследовательская группа экономистов, учёных общественных наук и философов под руководством Радована Рихты разработала обширное исследование последствий научно-технической революции с целью дальнейшего развития социалистического общества. В то же время ведущие экономисты выдвинули предложения по фундаментальному преобразованию экономической системы. Однако в руководстве КПЧ происходили острые дискуссии о будущем курсе и, следовательно, о персональных изменениях. Процесс обновления затронул всю партию и шёл с ускорением, всё больше выходя из-под всякого контроля, угрожая серьёзным общественным кризисом. Поэтому часть президиума КПЧ посчитала, что в одиночку она уже не сможет овладеть ситуацией и в 1968 г. попросила помощи — возможно, под давлением Брежнева, — у Советского Союза и других социалистических стран, однако другая часть президиума резко отвергла это. Вследствие колеблющегося поведения некоторых членов президиума по этому вопросу принимались противоположные решения, и из-за этого сложилась чрезвычайно хаотическая ситуация.

В результате летом 1968 г. это привело к введению войск Варшавского договора, дабы воспрепятствовать отрыву Чехословакии от сообщества социалистических государств. Спорный вопрос — действительно ли существовала такая опасность, или же истинной причиной для ввода войск стали опасения брежневского руководства КПСС, что в Чехословакии отход от советской модели произойдёт во впечатляющей форме и будет иметь последствия для других стран. Трудно оценить, действительно ли продолжавшийся процесс обновления представлял опасность контрреволюции, как в 1956 г. в Венгрии, или же он вёл к положению, в котором социализм получил бы больше импульсов и перед ним открылись бы новые перспективы.

Однако есть причины предполагать, что Москва определённо стремилась так или иначе не допустить положительного результата «пражской весны».

Интересная подробность ввода войск состояла в том, что в нём не принимали участия два государства Варшавского договора, а именно ГДР и Румыния. Однако по весьма различным причинам. С учётом немецкой истории было совершенно правильно, что Ульбрихт решил не посылать войска Национальной Народной Армии на территорию Чехословакии. Впрочем, возможно, определённую роль играл ещё и другой мотив, поскольку реформаторские усилия в СЕПГ при его руководстве происходили в том же направлении, что и у соседа: преобразование системы планирования и управления экономикой, связь планирования и рынка, ориентация на научно-техническую революцию, шаги в направлении демократизации общественной жизни и т. д. Между ведущими экономистами ГДР и Чехословакии происходил оживлённый обмен мнениями, и книга чешского экономиста Ота Шика уже была готова в немецком переводе, но из-за этих событий уже не вышла.

Ульбрихт был опытным политическим тактиком; он знал о сопротивлении серьёзным реформам в собственном политбюро и в советском руководстве, и поэтому по возможности избегал вступать в прямую конфронтацию с Советским Союзом. Однако он столь же хорошо знал, что необходимых изменений нельзя было достичь впечатляющим штурмом, как поступили чешские товарищи, а лишь систематически подготовленными шагами, чтобы в любой момент иметь контроль над ситуацией. Таких способностей, очевидно, не было у руководящих сил КПЧ, и после того как они всё больше теряли контроль над процессом изменений в партии, даже Ульбрихт не мог защитить их, если не хотел потерять собственный проект реформ. Однако он мог по крайней мере избежать втягивания ГДР в военную операцию.

Румыния, напротив, использовала случай, чтобы ещё больше отгородиться от Советского Союза и публично продемонстрировать национальный одиночный путь, например, с помощью визита американского президента Ричарда Никсона. После смерти Георгиу-Дежа в 1965 г. руководящий пост в РКП занял его ученик Чаушеску, сразу начав усиление национального курса. События в Чехословакии предоставили для этого удобный случай.

Из-за насильственного прекращения развития реформ в Чехословакии остался без ответа вопрос, каковы были бы их результаты, если бы они были реализованы на практике.

Поэтому для выработки теоретической концепции другой модели социализма и её практической реализации в конце концов осталась лишь ГДР и опыт СЕПГ при Вальтере Ульбрихте.


1Заявление Совещания представителей коммунистических и рабочих партий. Ноябрь 1960 г. Документы Совещания представителей коммунистических и рабочих партий. М., 1960, с. 7.
2Там же.
3Пальмиро Тольятти. Памятная записка, 1964. Правда, 10 сентября 1964.