?

Log in

No account? Create an account

Дневник ur'а

Segui il tuo corso, e lascia dir le genti!

Previous Entry Поделиться Next Entry
А. Козинг. Взлёт и падение реального социализма. 6.4 (1)
манул
yury_finkel

6.4. Между советской моделью и поиском новых путей к социализму

После этого взгляда на весьма различные объективные и субъективные условия в восточноевропейских странах в советской зоне влияния становится ясно, в каком поле напряжения они действовали, тем более, что внешние условия — Холодная война — повышали давление, под которым руководители правящих партий должны были делать политику. Чтобы иметь возможность оценить их поведение сколько-нибудь объективно, нужно не только учесть ситуацию, нужно также исследовать факторы, которые повлияли на их политику, и мотивы, которыми они руководствовались.

Именно последний пункт заслуживает отдельного рассмотрения, так как ведущие политики коммунистических партий в антисоветской пропаганде обычно изображаются как «сатрапы Москвы», как послушные марионетки, которые бездумно выполняли приказ Москвы «советизировать» свои страны. Такая клевета, например, в западногерманской прессе, даже заставила поставить вопрос, можно ли считать немцами Вальтера Ульбрихта или Вильгельма Пика. Снова стало использоваться старинное клеймо для социалистов: «безродные», агенты чужой власти, «пятая колонны Москвы». В этом видна бесстыдная манипуляция тем фактом, что большинство из них было изгнано нацистами за пределы страны, и они были вынуждены эмигрировать, в том числе в Советский Союз, чтобы избежать преследования фашистов и спасти свою жизнь. Этот вердикт, однако, не применяется к социал-демократам и буржуазным политикам, которые были в западной эмиграции и поддерживали тесные контакты с американскими или британскими оккупационными властями.

Поведение и мотивация коммунистических и социалистических руководителей определялись в первую очередь тем, что они исходили из национальных интересов своей страны, а не из иностранных приказов. Национальные интересы и патриотизм вовсе не стояли (и не стоят) в противоречии с социализмом и интернационализмом. В этом смысле построение социалистического общества всегда было (и продолжает быть) одновременно национальной и интернациональной задачей, так как при этом национальные и интернациональные интересы связаны. Установление социалистического общества не может происходить в автаркической национальной изоляции, а требует международного сотрудничества всех существующих социалистических государств.

Диалектическая взаимосвязь национальных и интернациональных аспектов при переходе к социализму была ещё в 1920-е гг. очень метко охарактеризована Антонио Грамши. Он писал об этом так:

«На самом деле национальное отношение есть результат (в определённом смысле) уникального, оригинального сочетания, которое нужно понимать в этой оригинальности и уникальности, если им нужно управлять и его нужно направлять. Конечно, развитие идёт к интернационализму, но исходный пункт национален, и от этого исходного пункта нужно начинать. Но перспектива интернациональна и может быть лишь такой. Поэтому нужно точно изучать сочетание национальных сил, которые должны вести и развивать международный класс в согласии с интернациональной перспективой и с руководящей линией»1.

На практике это означает, что в каждой стране при переходе к социализму нужно исходить из непосредственно данных национальных экономических, социальных, культурных условий, а также из исторических традиций со сложившимся за тысячелетия образом жизни и мышления людей, поскольку только на этой основе можно найти пригодные пути, формы и методы перехода, которые могут быть приняты населением.

Социалистический интернационализм состоит не только в том, чтобы исходить из абстрактной схемы или модели, выведенной только из опыта одной-единственной страны, и на этой основе требовать, чтобы социализм во всех странах имел одни и те же формы и реализовывался одними и теми же методами. Ленин неоднократно подчёркивал, что неверно переоценивать и абсолютизировать ограниченный опыт ВКП(б). Но эта мысль всё больше игнорировалась сталинской концепцией социализма в одной стране и моделью социализма, связанной с ней. Объективно ограниченный опыт ВКП(б) субъективно переоценивался и абсолютизировался. Но когда и другие страны начали строить социалистическое общество, и проблемы общественного преобразования, связанные с этим, потребовали решения, из практического применения этой неверной теории, по сути отражавшей специфические условия в России, неизбежно возникли противоречия и конфликты.

С одной стороны, ещё не существовало другого практического опыта, кроме опыта Советского Союза, поэтому имело смысл изучать и учитывать его, но не копировать. А с другой стороны, трудность состояла в том, что советские решения зачастую нельзя было согласовать с различными национальными условиями, так что стало необходимо искать другие пути, методы и формы, более пригодные для соответствующих национальных условий.

Хотя этот метод примерно до конца 1940-х годов более-менее принимался советским руководством и лично Сталиным, это изменилось после оглашения теории двух лагерей. Всякие попытки строго осуждались как националистические уклоны, что позволило достичь по большей части унификации партий.

То, что руководство ВКП(б) настаивало на своей роли лидера и модели, сильно давило на партии, тем более, что все социалистические страны в значительной мере зависели от её политической и экономической поддержки. Все эти страны были слабо развиты индустриально, и даже индустриально развитые страны, как Чехословакия и ГДР, зависели от советского рынка и от поставок сырья из Советского Союза. Здесь действовало право сильного. Кроме того, Советский Союз мог правомерно указать, что он несёт наибольшую часть расходов на оборону, необходимых для защиты социалистических государств.

С учётом всех этих обстоятельств ясно, что пространство действий у руководств этих стран, чтобы идти собственным путём в строительстве социалистического общества, уже по объективным причинам не могло быть очень большим. К этому добавлялись важные субъективные причины. Более старые функционеры коммунистических партий все прошли школу Коминтерна, сформировавшую их теоретические и идеологические взгляды. Уже «большевизация» партий в 1920-е годы привела к тому, что фактически на решающих руководящих постах остались только сторонники сталинского курса. Они видели победу Сталина над всеми оппозиционными силами в ВКП(б) и строительство социалистического общества в Советском Союзе по сталинской теории социализма в одной стране. Наконец, их теоретические познания в марксизме и их идеологическое поведение были по сути сформированы «Кратким курсом истории ВКП(б)». Хотя многие события в Советском Союзе в 1936–1938 гг. остались для них непонятными, их вера в Сталина и в руководство ВКП(б) осталась непоколебимой. После победы над гитлеровским фашизмом она выросла ещё больше под влиянием растущего культа личности.

Сталинская политика, успешно приведшая к построению социалистического общества, а также к победе социализма над фашизмом, представлялась им надёжной гарантией успеха. «Учиться у Советского Союза значит учиться побеждать», гласил тогда лозунг, выражавший это убеждение. Советское общество считалось моделью социалистического общества, и поэтому и его основные организационные формы, структуры и механизмы, а также методы его планирования и управления экономикой и всем обществом могли и должны были считаться моделью.

Поскольку не было другого опыта и поскольку успех, очевидно, подтверждал верность сталинского курса, этот взгляд казался правильным, и поэтому нельзя упрекать за него ведущих функционеров, тем более что их знания об истории ВКП(б) и Советского Союза были не особо обширны.

Только собственный опыт после начала перехода к социализму сделал проблемы видимыми и привёл к сомнениям в том, должны ли советские методы просто перениматься или же было бы более многообещающе поискать собственные пути. По-видимому, поиски начались прежде всего у тех, кто отвечал за планирование и руководство экономикой, поскольку в более индустриально развитых странах вскоре выяснилось, что сверхцентрализация планирования путём центрального определения большого числа номенклатурных позиций, а также центрального администрирования и распределения материальных и финансовых ресурсов, с одной стороны привела к растущей бюрократии, а с другой настолько сильно ограничила самостоятельность и инициативу производящих предприятий, что из-за этого заметно пострадала эффективность.

Из этого чаще всего возникали предложения по изменению системы планирования в направлении большей децентрализации и большей самостоятельности предприятий.

Но решения о столь значительных изменениях могли приниматься только в политбюро, поскольку догма о ведущей роли партии царила во всех социалистических странах. Эта роль понималась не только как монополия на власть, но и как монополия на истину. Поэтому изменения принципиального характера могли быть достигнуты только тогда, когда в политбюро для этого имелось большинство. Хотя удавалось завоевать для таких изменений тех членов политбюро, которые занимались реальными проблемами, такие предложения обычно встречали сильное сопротивление тех, кто настаивал на сохранении якобы проверенных советских методов. Они видели в поправках уклон от партийной линии, называли это ревизионизмом и неуважением к СССР. Так образом во всех партийных руководствах социалистических стран происходили споры и дискуссии, которые, однако, чаще всего не проводились открыто, так как публичное обсуждение таких проблем не дозволялось.

Случался и временный прогресс, но когда соотношение сил в политбюро изменялось, происходил откат назад. Уже принятые решения отменялись, руководство тянуло время и маневрировало, чтобы выждать более благоприятных условий. Хотя такие попытки исправления курса предпринимались во всех партиях и молодых социалистических странах, в первые годы они были не особенно успешны. Советская модель по сути копировалась и навязывалась.

Даже в Югославии, которая после исключения КПЮ из Бюро Коминформа и объявления её вне закона сознательно дистанцировалась от Советского Союза, несмотря на то, что в области планирования и руководства экономикой она шла по принципиально новому пути «социализма самоуправления», в области политической надстройки сталинистская система правления по большей части сохранилась. И в борьбе против тех функционеров, которые дружески относились к Советскому Союзу, продолжали использоваться привычные методы и инструменты.

Положение, открывшее гораздо больше возможностей отхода от советской модели и большее пространство действий для поиска новых путей и решений, возникло благодаря XX съезду КПСС в 1956 г. Но прежде чем эти новые возможности могли быть использованы систематически и конструктивно, все партии и социалистические страны сначала должны были пережить глубокую растерянность, вызванную секретным докладом Хрущёва на XX съезде, которая привела к глубокому кризису всей социалистической системы.

Откровения Хрущёва застали всех неподготовленными и вызвали настоящий шок в мировом коммунистическом движении. Действия советского руководства, никак не учитывавшие остальные социалистические страны и мировое коммунистическое движение, объяснялись внутренними противоречиями в Политбюро ЦК КПСС, в котором сторонники Сталина были в большинстве, что препятствовало публичному дистанцированию от сталинизма. Но это было в определённой мере также и последствием сталинистских взглядов в стране. Это привело к тому, что Советский Союз как социалистическая держава считал себя способным в одиночку идти по своему пути к коммунизму, игнорируя весь остальной мир, включая союзников.

Выступление Хрущёва в одиночку было безответственным и непременно должно было привести к чрезвычайно негативным последствиям для социалистических стран и для мирового коммунистического движения — хотя, конечно, было абсолютно необходимо глубоко заняться вопросом сталинизма, чтобы преодолеть его. Но это должно было бы произойти совершенно другим образом, чего руководство КПСС, само бывшее продуктом сталинизма, в своём тогдашнем состоянии сделать не могло. Если бы оно предварительно посоветовалось с руководствами остальных партий, несомненно, нашёлся бы другой, лучший путь.

Кризисные потрясения затронули все социалистические страны, за исключением Югославии, чья международная репутация от этого возросла. В Польше и Венгрии этот кризис принял наиболее острые формы, так что социалистическая государственная власть была в серьёзной опасности.

Руководство Польской Объединённой Рабочей партии пыталось спасти положение тем, что оно выбрало прежнего генерального секретаря Гомулку, проведшего долгое время в заключении, первым секретарём ЦК. Это было мудрое и смелое решение, так как Гомулка тогда несомненно был человеком с наивысшим политическим и моральным авторитетом. ЦК ПОРП, кроме того, показало самостоятельность и решимость, решительно отвергнув попытки советского руководства воспрепятствовать выбору Гомулки. Хрущёв специально для этого летал в Варшаву, но вернулся в Москву с поражением.

Удивляет, что Хильдермейер утверждает, что Гомулка был навязан советским руководством:

«Только когда Хрущёв нашёл лучшее решение и с его помощью осенью 1956 г. на трон был возведён „национальный коммунист“ Владислав Гомулка, установилось спокойствие. Этот новый человек настолько уважал польские традиции, что он, в отличие от ГДР, не полностью подражал советской модели. Однако нельзя говорить о собственном пути или заметной самостоятельности при его правлении»2.

В Венгрии сложилось ещё более сложное положение, чем в Польше. Сталинистский режим Ракоши своей политикой создал ситуацию, приведшую к широкому протестному движению — от членов Венгерской партии трудящихся до реакционных и даже фашистских сил. Неспособность руководства верно оценить это положение и решительно сделать необходимые шаги привело к тому, что антисоциалистические силы стали превосходящими и вызвали кровавую контрреволюцию. Её удалось разбить только путём вмешательства советских войск и массовой поддержкой вновь сформированной Венгерской Рабочей партии под руководством Яноша Кадара. Операция вызвала острую критику. Юрий Андропов, позднее генеральный секретарь ЦК КПСС, игравший в Будапеште решающую роль, оглядываясь назад, сказал, что тогда была только одна альтернатива: или вмешаться — или принять потерю социалистической Венгрии со всеми опасными последствиями для всего сообщества государств.

В прочих социалистических странах положение оставалось чрезвычайно напряжённым, но оно было под контролем без больших потрясений. Однако везде оказал негативное влияние тот факт, что руководители запрещали всякое открытое обсуждение хрущёвского сведения счётов со Сталиным и его последствий, и то, что вообще велась ограничительная информационная политика. Такое поведение было вызвано также тем, что КПСС держала выступление Хрущёва о культе личности Сталина в секрете и поэтому не публиковало его. Доклад, однако, достиг заграницы, появился в американской прессе, а потом и в европейских газетах. Но Хрущёв заявлял, что речь идёт о фальшивке американской секретной службы.

Из-за этого руководство СЕПГ совершенно самостоятельно предприняло усилия, чтобы избежать публичного обсуждения в ГДР, тем более что общественное мнение и без этого было сильно подвержено влияниям западных СМИ. Но здесь не произошло впечатляющих изменений в персональном составе руководства партии, хотя и возникла, в основном среди интеллигенции, дискуссия о том, не нужен ли ГДР свой «Гомулка».


1А. Грамши. Письмо в ЦК ВКП(б), октябрь 1926. Цит. по: Harald Neubert. Цит. соч., с. 89.
2Manfred Hildermeier: Die Sowjetunion 1917–1991 , цит. соч., с. 88.

  • 1
Приписывать события в Венгрии хрущевской десталинизации - это что-то новое, на это даже наши сталинисты вроде бы не упирают.

  • 1