?

Log in

No account? Create an account

Дневник ur'а

Segui il tuo corso, e lascia dir le genti!

Previous Entry Поделиться Next Entry
А. Козинг. Взлёт и падение реального социализма. 3.8 (1)
манул
yury_finkel

3.8. Международные последствия теории социализма в одной стране

Сталинская теория социализма в одной изолированной стране возникла в первую очередь из условий и потребностей Советского Союза в отсутствии успешных социалистических революций в Европе. Несмотря на это, курс на автономное и автаркическое развитие социалистического общества не был чисто внутригосударственным национальным решением, поскольку он в то же время отражал и международную ситуацию и имел также обширные последствия и осложнения.

Решение о таком особом национальном пути не должно было обязательно иметь принципиальное стратегическое значение; оно могло быть и временным тактическим поворотом, навязанным историческими обстоятельствами. Временное отсутствие других социалистических революций понималось бы тогда как перерыв в международном революционном процессе, который через более или менее короткое время найдёт своё продолжение и затем приведёт к возникновению международного социалистического развития. Советский Союз должен был бы пережить это промежуточное время. Его задачей в этой фазе всемирной истории было бы сохранение советской власти как бастиона социализма и начало построения социалистического общества. Таким образом улучшились бы и условия для будущих социалистических революций.

Это, очевидно, была позиция, которую в конце концов занял Ленин, как видно из различных работ на эту тему. Эта позиция после смерти Ленина защищалась также Троцким, Зиновьевым и Каменевым в дискуссиях о теории социализма в одной стране.

Но Сталин, по-видимому, видел это изначально по-другому, а именно как стратегическое решение, которое фиксировало курс на построение в сущности национального социализма, который пойдёт по своему пути развития независимо от международных условий и событий. Во всяком случае, во всех его обоснованиях и полемических аргументах по вопросу социализма в одной стране нет ни одного указания на то, что он считал возможным и более международно ориентированное развитие. Из-за этого он систематически опускал и замалчивал или фальсифицировал все высказывания Ленина по этому вопросу.

Поэтому вполне можно предположить, что Сталин считал свою теорию принципиальным стратегическим решением и для всех остальных стран, которые позднее перейдут к социализму, а не временным, обусловленным обстоятельствами манёвром. Политика Москвы после 1945 года по отношению к государствам, начавшим построение социалистического общества, в целом совпадает с этой линией.

Ведь Сталин считал, что эти страны, в противовес империалистическому лагерю, составят свой отдельный лагерь, как пояснял Жданов по поручению Сталина в сентябре 1947 г. на первом совещании организации под названием «Коминформ», заменившей собой Коминтерн. Но разграничительная линия между этими двумя лагерями определялась не как империализм и социализм, а как «политика войны» и «политика мира». Это основывалось на различных стратегических и тактических соображениях, но бросалось в глаза, что социализм при этом не упоминался. С другой стороны, Черчилль в своей фултонской речи, а после него американский президент Трумэн при объявлении доктрины Трумэна не оставили никаких сомнений, что в этой новой холодной войне речь шла о борьбе между империализмом и социализмом.

Возможно, то, что так называемые народные демократии делали лишь первые шаги в направлении социалистического развития, было причиной такой сдержанности. Но против этого предположения говорит то, что политика Коммунистической партии Югославии, в согласии с ленинской теорией революции, по переводу освободительной борьбы в социалистическую революцию критиковалась Ждановым. В этом проявился конфликт между ВКП(б) и КПЮ, что подтверждает предположение, что Советский Союз хотел в одиночку продолжить свой путь социалистического строительства и дальнейшего перехода к коммунизму, не думая о международном социалистическом сообществе.

В это предположение укладывается также резкий отказ от предложения Димитрова и Тито как можно скорее преодолеть раздробленность на мелкие государства путём создания социалистической федерации Балкан, возможно с включением Венгрии, Польши и Чехословакии, которые позднее возможно были бы объединены с Советским Союзом в большой федеративный социалистический союз. Об этом Димитров говорил в интервью в Софии, очевидно, по договорённости с Тито. Эти предложения вполне соответствовали идеям Ленина о международном развитии социализма, но они не только не нашли поддержкиу Сталина, но и были отвергнуты в резкой форме1. Этот отказ произошёл в официальном заявлении в «Правде»: редакция не может солидаризоваться с предложением Димитрова. «Наоборот, редакция „Правды“ считает, что эти страны нуждаются не в надуманной федерации или конфедерации и не в таможенной унии, а в укреплении и защите своей независимости и суверенитета путем мобилизации и организации внутренних народно-демократических сил, как правильно сказано об этом в известной декларации девяти коммунистических партий»2.

Уже 24 января 1948 г. Сталин телеграфировал Димитрову, что его предложение «наносит ущерб странам новой демократии и облегчает борьбу англо-американцев против этих стран». Это непродуманное предложение в сложном положении могло вызвать разговоры о подготовке восточноевропейского блока с участием СССР. Это в мировой печати могло быть истолковано как антиамериканский и антианглийский шаг и облегчить борьбу агрессивных англо-американских элементов против демократических сил в США и Англии.

Ясно, что это заявление не было написано в редакции «Правды».

Из этого можно сделать вывод, что Сталин, во-первых, недвусмысленно подчинял политику других коммунистических партий интересам внешней политики Советского Союза, и во-вторых, что он считал свой путь построения социалистического общества в рамках отдельных государств как национальной задачи на основе преимущественно автаркической экономики принципиальным решением, которое и в будущем должно быть обязательно для всех остальных стран. При этом он видел роль Советского Союза как ведущей силы, которая идёт впереди остальных социалистических государств и как первая страна в одиночку установит коммунизм, в то время как остальные страны должны следовать на почтительном расстоянии и строить социализм по советской модели. Во всяком случае в 1946 году он открыто подтвердил взгляд, что Советский Союз может установить коммунизм в одиночку, в интервью с корреспондентом Александром Вертом3.

Этой линии позднее следовал не только Хрущёв, как видно из партийной программы, принятой на XXII съезде КПСС в 1961 г. Она сформулировала иллюзорную задачу установить в Советском Союзе за двадцать лет в важнейших пунктах коммунистическое общество — безо всякого учёта остальных социалистических стран и международного развития.

Эта стратегическая цель действовала и при следующих генеральных секретарях КПСС — от Брежнева через Андропова и Черненко до Горбачёва. Даже после официального неуспеха в 1981 г., то есть по прошествии этих 20 лет — эта цель не была ни подвержена критике, ни исправлена публично. Возможно, Андропов намеревался поднять этот вопрос и прояснить его, на что по крайней мере намекалось в статье в «Коммунисте». Но поскольку Андропов умер всего через два года без малого после занятия своего поста в 1984 г., он не успел заняться этой проблемой.

Даже Горбачёв при пересмотре программы КПСС в 1987 г. заявил, что цель перехода к коммунизму в программе 1961 г. правильна и остаётся правильной, хотя в отношении сроков и конкретных задач необходимо уточнение. Сталинская теория социализма и коммунизма как национальной задачи отдельных стран таким образом оставалась до самого конца Советского Союза основной линией советской политики.

Совет Экономической Взаимопомощи, созданный после возникновения «социалистического содружества государств», уже своим названием ясно дал понять, что речь не идёт о международном объединении социалистических стран с целью соединить в единой политике экономические и научно-технические ресурсы и потенциалы для решения чрезвычайно трудных задач с целью догнать капиталистическую систему в экономическом соревновании и в конце концов превзойти её. Речь шла не об интеграции, а лишь об определённой координации отдельных национальных экономик, что реализовывалось в основном с помощью внешней торговли.

С другой стороны, Сталин ещё в 1952 г. в своей последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР» утверждал, что возник отдельный социалистический мировой рынок, чья экономическая мощь вскоре превзойдёт капиталистический рынок. Но это было полным недоразумением и нереалистической оценкой экономической производительной способности социалистических стран, среди которых лишь ГДР и Чехословакия имели уровень промышленности, сравнимый с уровнем развитых капиталистических стран. Но и они, по ряду объективных причин, в уровне производительности труда отставали более чем на 30% от международного уровня.

Советский Союз, без сомнения, был крупной индустриальной державой, но если объективно оценивать его экономическую производственную мощность, то он по производству на душу населения и по производительности труда продолжал находиться ниже уровня ГДР и Чехословакии. Его огромное влияние на мировую политику основывалось на его военной мощи, а не на весе его экономики в мире, что было бы необходимо для победы в конкуренции с капитализмом. Если существовала возможность ликвидировать эту отсталость в производительности труда, которая решала всё, то только путём общей международной экономической политики социалистической системы, которая должна была бы включать и активное участие в международном разделении труда через мировой рынок. Только так могли бы существовать шансы ликвидировать огромную отсталость Советского Союза и социалистических стран. Ни Советский Союз, ни другие социалистические страны не могли сделать это в одиночку, тем более что научно-техническая революция и глобализация экономической жизни ещё больше затрудняли условия для этого.

Таким образом, Троцкий был совершенно прав, когда назвал политику Сталина «ограниченным национализмом». Теория построения социализма в одной стране с самого начала содержала большую долю национализма, который действовал против социалистического интернационализма и не мог быть преодолён даже социалистическим содружеством государств. Напротив, чем больше отдельные социалистические страны со своими в основном автаркическими экономиками попадали в затруднения и в бо́льшую финансовую зависимость от капиталистических государств и банков, тем больше действовал вирус национализма. Интересы собственного национального государства всё больше выходили на первое место.

Кстати, экономическое развитие Китайской Народной Республики после начала реформ, введённых Дэн Сяопином, показывает, что социалистическая страна благодаря своему активному участию в мировом рынке и в международном разделении труда может значительно сократить свою отсталость за относительно короткое время. Когда-то слабо индустриальный Китай таким образом превратился в крупнейшую страну-экспортёра и добился заметного влияния на экономическое и политическое развитие всего мира. Однако при этом также видно, какие могут возникнуть сложные внутренние проблемы для сохранения социалистического пути развития.

Другое важное последствие теории и политики построения социализма в одной стране состоит в том факте, что цели и задачи Коммунистического Интернационала значительно изменились. Коминтерн был основан в 1919 г. как объединение коммунистических партий для продвижения международной социалистической революции в соответствии с конкретными историческими условиями.

Естественно, опыт русской революции играл большую роль в выработке стратегии и тактики политической борьбы коммунистических партий, но было также совершенно ясно, что его нельзя использовать как общую схему для других партий и стран. Поэтому Ленин и выражал неоднократно опасение, что влияние ВКП(б) на Коминтерн могло бы стать слишком сильным и тем самым односторонне повлиять на его работу. Поэтому в случае победы социалистической революции в Германии он хотел переместить штаб-квартиру Коминтерна в Берлин. Ленин всегда исходил из принципа, «что только путём ряда попыток, из которых каждая, отдельно взятая, будет одностороння, будет страдать известным несоответствием, — создаётся победоносный социализм из революционного сотрудничества пролетариев всех стран»4. Он также сознавал, что социалистическое общество, в той мере, в какой оно будет строиться в отсталой России, из-за отсталых исходных условий не будет общей моделью. Чтобы сбить уже тогда возникавшее «комчванство» русских революционеров, он совершенно открыто сказал: «Советские республики стран более культурных, с большим весом и влиянием пролетариата, имеют все шансы обогнать Россию, раз они встанут на путь диктатуры пролетариата»5.

Но поскольку теперь возникла ситуация, когда Советская Россия осталась одна и должна была в одиночку начать строительство социалистического общества, опыт социализма автоматически ограничился опытом построения социалистического общества в Советском Союзе. Поэтому он получил несравнимо более высокую ценность, что позднее облегчило и способствовало его абсолютизации и догматизации.

Но, с другой стороны, деятельность Коминтерна из-за отсутствия других революций всё больше превращалась в пропаганду успехов Советского Союза в социалистическом строительстве, так что он всё более становился пропагандистской организацией, которая рассказывала в мире о советской политике и активно защищала её. Из-за этого его зависимость во взглядах и решениях от ВКП(б), естественно, всё больше росла, а после того как Сталин, задушив всякие оппозиционные взгляды и группы, смог взять в свои руки и аппарат Коминтерна, руководители Коминтерна следовали за каждым политическим изменением сталинской политики и потеряли своё самостоятельное политическое значение. Этот процесс подчинения Коминтерна политике и взглядам Сталина детально освещён Харальдом Нойбертом в его последней работе «Международное единство коммунистов»6.

Политика Сталина неоднократно принуждала руководителей Коминтерна выражать его позицию, что наносило урон международному коммунистическому движению и вело не только к заметной растерянности, но и к большим потерям престижа Коминтерна. Это происходило в особенности непосредственно перед и сразу после начала Второй мировой войны.

Советский Союз тогда находился в очень трудной внешнеполитической ситуации: то было время приближающихся войн, вызванных в первую очередь агрессивной политикой германского фашизма против блока империалистических сил, причём западные страны Англия и Франция в своей политике «умиротворения» делали всё больше уступок Гитлеру, которые не служили миру, а увеличивали опасность войны.

Все империалистические государства, не только фашистская Германия, были враждебны социализму в СССР. Но крупнейшей угрозой была Германия. Франция и Англия стремились направить заявленное нацистским рейхом стремление к завоеваниям на восток, чтобы Советский Союз и Германия взаимно ослабили бы друг друга войной, а они в конце концов выиграли.

В такой ситуации советское государство должно было маневрировать во внешней политике, используя противоречия и противоположные интересы внутри империалистического лагеря, чтобы как можно дольше сохранять мир для себя. Это было совершенно верно и правильно. Поэтому советское правительство начало переговоры с Англией и Францией для достижения соглашений с этой целью, но эти державы не имели серьёзных намерений для таких соглашений и не намеревались брать на себя военные обязательства, необходимые для этого.

Естественно, фашистское германское правительство также пыталось маневрировать, чтобы получить благоприятные условия для своих планировавшихся военных действий. Поэтому в этой ситуации оно предложило Советскому Союзу пакт о ненападении.

Решение Сталина принять это предложение много критиковалось, причём аргументы против него не выдерживают проверки фактами. Естественно, Сталин знал, что такой пакт будет очень проблематичен: он не давал надёжной защиты от будущей агрессии Германии, в отношении этого не было иллюзий. Пакт, в особенности дополнительное соглашение, ставил Советский Союз в такое неприятное положение, что он по крайней мере формально должен был выглядеть соучастником германской политики войны, хотя это секретное приложение с германской точки зрения практически ничего не значило в отношении Советского Союза, так как германские военные цели с самого начала планировались более широкими. Гитлер начал бы войну против Польши в любом случае, независимо от того, был или не был бы подписан пакт о ненападении с Советским Союзом.

В отношении раздела Польши нужно подходить к вопросу на основе фактов. Советский Союз занял и включил в состав СССР только те районы, которые Польша в 1920 г. оторвала от Советской России. Эта граница в своё время была, по случаю переговоров о перемирии союзников в польско-советской войне, предложена британским министром внешних сношений лордом Керзоном в протоколе Спа в качестве линии перемирия. Но Польша позднее заняла дополнительные территории за этой линией с целью установить польско-литовско-белорусско-украинскую федерацию под руководством Варшавы.

Для Москвы это расширение играло ту роль, что этими территориями линия обороны Советского Союза в случае германского нападения отодвигалась на примерно 300 километров западнее. Но военно-стратегическое значение этой передвинутой линии обороны было, конечно, очень переоценено, как уже тогда заметил начальник Генерального штаба Красной Армии Жуков.

Если трезво взвесить все за и против, этот пакт о ненападении в тогдашней ситуации был оправданным решением, выгодным и для Советского Союза, так как он давал ему в любом случае отсрочку войны для подготовки обороны. Бо́льшая безопасность Советского Союза должна была быть решающим аргументом.

Но совершенно другой вопрос — германо-советский договор о границах и дружбе, заключённый 18 сентября 1939 г. Естественно, обе стороны лицемерили, говоря о «дружбе» там, где на самом деле царила глубокая ненависть. Почему же фашистская Германия хотела этого договора?

Этот «договор о дружбе» уже по своей сущности не имел значения для безопасности Советского Союза, поэтому было принципиальной ошибкой заключать его. Но гораздо важнее было его негативное политико-идеологическое воздействие на советское население, на коммунистическое движение и на всех друзей Советского Союза. Все они были в растерянности, поскольку теперь между Советским Союзом и фашистской, антикоммунистической Германией внезапно воцарилась «дружба».

Видимо, Сталин считал это ловким манёвром, тем более что он пытался на публике вызвать впечатление, что он воспринимает эту «дружбу» всерьёз. Кажется, он не понимал, либо не воспринимал, либо сознательно принимал то, что его беспринципное поведение выходит далеко за допустимые границы искусной внешнеполитической деятельности и вызывает не только растерянность, но и дезориентацию и деморализацию.

Советский историк А. М. Некрич (1920–1993) в своей книге «22 июня 1941» (она вышла в октябре 1965 г., через два года он был за это исключён из партии) очень тщательно свёл все высказывания и действия Сталина во время непосредственно перед фашистским нападением на СССР, направленные на усиление этого впечатления «дружбы». Очень возможно, что влиятельные антисталинистские круги, стоявшие за ним, побудили его к этой работе, но после прихода к власти Брежнева он всё более и более попадал под критику и тогда внезапно оказалось, что он остался в полном одиночестве. Факты, собранные Некричем, не подлежат сомнению, но его изложение могло создать неверное впечатление, что Сталин доверял Гитлеру больше, чем всем другим, которые предупреждали и информировали его. Но это было вовсе не так, не нужно недооценивать Сталина и считать его наивным. Сталин нисколько не верил Гитлеру, он знал и учитывал все предупреждения и сообщения, приходившие к нему, как от Рихарда Зорге, так и от президента Бенеша. Но он не сделал из них правильных выводов, поскольку всё время боялся дать повод Гитлеру для преждевременного нападения. Это объясняет его колебания и непонятно долгое ожидание в начале агрессии.

Насколько Сталин был готов презирать всякие принципы, видно из того, что после начала Второй мировой войны он изображал Германию как «миролюбивое государство», которому Франция и Англия объявили войну, из-за чего он теперь требовал от них начать переговоры с Германией о мире. Видимо, он забыл и о том, что война есть продолжение политики другими средствами и поэтому для характера войны не важно, кто кому первым объявил войну, хотя он очень хорошо знал книгу «О войне» немца фон Клаузевица.

Поскольку руководители Коминтерна из-за своей полной зависимости были вынуждены защищать эту беспринципную тактику Сталина, европейские коммунистические партии не только полностью растерялись, но и были подтолкнуты к решениям, загнавшим их в изоляцию и подорвавших их политическое влияние у населения. Это случилось особенно с французской партией, которая в течение определённого времени действовала словно без головы.

Другое последствие теории социализма в одной стране и сталинской политики, основывавшейся на ней, было связано со взглядом Сталина, что диктатура пролетариата в принципе должна быть связана с однопартийной системой, поэтому коммунистическая партия должна быть единственной партией в социалистическом обществе. Этот вопрос приобрёл международное значение, так как с ним было связано отношение коммунистического движения к социал-демократии.

Сталин здесь схематически перенёс положение, сложившееся в СССР — а именно, что кроме коммунистической не было никакой другой партии — на всё будущее развитие и потому пришёл к совершенно необоснованным взглядам. Из того факта, что социал-демократия в определённом смысле стала «буржуазной рабочей партией», он вывел необоснованное заключение, что вследствие этого она больше не является частью рабочего движения. Поскольку правящая буржуазия ради продолжения существования капитализма опиралась также и на социал-демократию, он посчитал социал-демократические партии, существовавшие в европейских странах, главным врагом коммунизма, которого необходимо победить, чтобы сделать возможным свержение власти буржуазии. Исходя из схематического понимания сложных классовых отношений в европейских странах, он пришёл также к совершенно неверной оценке буржуазных партий и прежде всего фашизма — он считал социал-демократию частью фашизма. Из этого он заключил, что невозможно установить диктатуру пролетариата, если перед этим не «разбить» социал-демократию.

Сталин писал в статье «О международной ситуации» в сентябре 1924 г.: «Фашизм есть боевая организация буржуазии, опирающаяся на активную поддержку социал-демократии. Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма. [...] Эти организации не отрицают, а дополняют друг друга. Это не антиподы, а близнецы»7.

Этот абсолютно неверный взгляд привёл к возникновению глубокой враждебности между коммунистической и социал-демократической, что вызывало постоянные конфликты. Это объективно ослабило всё рабочее движение и усилило реакционные организации буржуазии. Коминтерн навязал КПГ политическую линию Сталина, что имело особенно фатальные последствия, так как опасность фашизма становилась всё больше.

Сталин, неспособный к серьёзному марксистскому анализу классовых отношений, установившихся в начале 1930-х годов в Германии, поверхностно и схематически перенёс совершенно верное в то время отношение большевиков к меньшевикам времён Октябрьской революции на отношение коммунистической партии к социал-демократической партии Германии, не учтя, что в Германии была совершенно другая ситуация.

Немецкая социал-демократия традиционно глубоко укоренилась в рабочем движении, и на выборах она долгое время получала больше голосов, чем коммунистическая партия. Конечно, её руководство обуржуазилось и с 1918 года играло роль врача у постели больного капитализма. Но в конце 1920-х — в начале 1930-х гг. власть крупной буржуазии в Германии зашла в такой глубокий кризис, классовые битвы столь обострились, что созрела революционная ситуация, и буржуазное правительство могло действовать уже лишь с помощью законов чрезвычайного положения. Правящие круги крупной буржуазии пришли к выводу, что социал-демократия уже не способна гарантировать правление капитала. Поэтому они ориентировались на фашистскую партию Гитлера, финансировали и другими способами поддерживали его, так как верили в его помощь в сохранении политической власти.

Но для Гитлера коммунисты в той же степени, как и социал-демократы, были марксистами и предателями родины, которых нужно уничтожить и истребить. Возможная власть фашистов одинаково угрожала и коммунистам, и социал-демократам, и этой опасности можно было избежать только через совместную антифашистскую борьбу. Независимо от любых различий и расхождений, установление единства действий было единственным обещавшим успех выходом из кризиса и в то же время путём для достижения социального прогресса в Германии.

Но этому необходимому сотрудничеству коммунистов и социал-демократов препятствовал в первую очередь взгляд, навязанный Сталиным КПГ через Коминтерн, что социал-демократия должна считаться не только главным врагом, но и близнецом фашизма. Эта действительно самоубийственная политика полностью ослабила антифашистские силы. Она и упрямый антикоммунизм вождей руководителей социал-демократии были причинами, из-за которых фашизм в Германии смог прийти к власти. Если бы это не было допущено, то мировая история, видимо, развивалась бы совершенно по-другому. На VII конгрессе Коминтерна в 1935 году эта неверная линия была всё же исправлена, но её автор и главный ответственный молчал и предоставил Димитрову и Тольятти позаботиться о необходимой критике.

В КПГ с самокритикой и исправлением курса на брюссельском конгрессе выступил Вильгельм Пик, в чьём докладе была описана новая политика, которая после освобождения от фашизма по крайней мере в советской оккупационной зоне в Германии обеспечила не только тесное сотрудничество с социал-демократами, но и сближение и в конце концов объединение в общей партии, СЕПГ. Но ни в Коминтерне, ни в КПГ не называли того, кто инициировал и навязал вредную левосектантскую линию.


1Харальд Нойберт в своей богатой материалом работе «Международное единство коммунистов» считал, что Сталин сначала интересовался этой идеей, но потом отверг её. Но для этого он не даёт доказательств или указаний. Не ясно, на чём Нойберт основывал своё мнение.
2К вопросу об интервью тов. Димитрова на пресс-конференции в Софии 21 января сего года. И. В. Сталин. Сочинения, т. 18, стр. 512.
3И. В. Сталин. Ответ на вопросы московского корреспондента «Sunday Times» Александра Верта. «Большевик» № 17/18, 1946.
4В. И. Ленин. О продовольственном налоге. ПСС, изд. 5, т. 43, стр. 216.
5В. И. Ленин. Третий Интернационал и его место в истории. ПСС, изд. 5, т. 38, стр. 307.
6Harald Neubert: Die Internationale Einheit der Kommunisten [H. N.: La internacia unueco de la komunistoj], Essen, 2010.
7И. В. Сталин. К международному положению. Сочинения, т. 6, стр. 281.