?

Log in

No account? Create an account

Дневник ur'а

Segui il tuo corso, e lascia dir le genti!

Previous Entry Поделиться Next Entry
А. Козинг. Восхождение и гибель реального социализма. 3.8 (1)
манул
yury_finkel

3.8. Международные последствия теории социализма в одной стране

Сталинская теория социализма в одной изолированной стране возникла в первую очередь из условий и потребностей Советского Союза и в отсутствие успешных социалистических революций в Европе. Несмотря на это, курс на автономное и автаркическое развитие социалистического общества не был чисто внутригосударственным национальным решением, поскольку в то же время отражал и международную обстановку, вызывая значительные последствия и осложнения.

Решение об особом национальном пути не обязательно должно было иметь принципиальное стратегическое значение; оно могло быть и временным тактическим поворотом, навязанным историческими обстоятельствами. Временное отсутствие других социалистических революций понималось бы тогда как перерыв в международном революционном процессе, который через более или менее короткое время найдёт своё продолжение, позднее послужив международному социалистическому развитию. Советскому Союзу следовало переждать это время. В этой фазе всемирной истории перед ним ставилась задача сохранения советской власти как бастиона социализма и начала построения социалистического общества. За счёт этого улучшились бы условия для будущих социалистических революций.

Очевидно, такова была позиция, к которой в итоге пришёл Ленин, что следует из различных его работ на эту тему. После смерти Ленина эта позиция в дискуссиях о теории социализма в одной стране отстаивалась Троцким, Зиновьевым и Каменевым.

Однако Сталин, по-видимому, с самого начала представлял себе это по-другому, а именно — как стратегическое решение, фиксирующее курс на построение в сущности национального социализма, который пойдёт по собственному пути развития независимо от международных условий и событий. Во всяком случае, во всех сделанным им обоснованиях и полемических аргументах по вопросу социализма в одной стране нет ни единого указания на то, что он допускал возможность более международноориентированного развития. По этой причине он систематически опускал и замалчивал или фальсифицировал высказывания Ленина по этому вопросу.

Вполне логично предположить, что Сталин считал свою теорию принципиальным стратегическим решением и для всех остальных стран, которые позднее перейдут к социализму, а не временным манёвром, обусловленным обстоятельствами. Политика Москвы после 1945 года по отношению к государствам, приступившим к построению социалистического общества, в целом совпадает с этой линией.

Ведь Сталин считал, что эти страны, в противовес империалистическому лагерю, составят свой отдельный лагерь — как пояснял это Жданов по поручению Сталина в сентябре 1947 г. на первом совещании организации под названием «Коминформ», заменившей собой Коминтерн. Однако разграничительная линия между этими двумя лагерями определялась не как империализм и социализм, а как «политика войны» и «политика мира». Это обосновывалось различными стратегическими и тактическими соображениями, однако бросалось в глаза, что при этом не велось речи о социализме. С другой стороны, в своей Фултонской речи Черчилль, а после него и американский президент Трумэн при объявлении доктрины Трумэна, не оставили никаких сомнений, что в этой новой холодной войне речь шла о борьбе между империализмом и социализмом.

Возможно, причиной такой сдержанности стало то, что так называемые народные демократии делали лишь первые шаги в направлении социалистического развития. Но против этого предположения говорит то, что Жданов критиковал политику Коммунистической партии Югославии, соответствовавшую ленинской теории революции, по вопросу превращения освободительной борьбы в социалистическую революцию. В этом проявился конфликт между ВКП(б) и КПЮ, что подтверждает предположение о том, что Советский Союз желал в одиночку продолжить свой путь социалистического строительства и дальнейшего перехода к коммунизму, не заботясь о международном социалистическом сообществе.

В это предположение укладывается также резкий отказ от предложения Димитрова и Тито как можно скорее преодолеть раздробленность на мелкие государства путём создания социалистической федерации Балкан, возможно с включением Венгрии, Польши и Чехословакии, которые позднее вероятно были бы объединены с Советским Союзом в большой федеративный социалистический союз. Об этом Димитров говорил в интервью в Софии, видимо, по договорённости с Тито. Эти предложения вполне соответствовали идеям Ленина о международном развитии социализма, но они не только не нашли поддержки у Сталина, но и были отвергнуты в резкой форме1. Этот отказ был оглашён в официальном заявлении в «Правде»: редакция не может солидаризоваться с предложением Димитрова. «Наоборот, редакция „Правды“ считает, что эти страны нуждаются не в надуманной федерации или конфедерации и не в таможенной унии, а в укреплении и защите своей независимости и суверенитета путем мобилизации и организации внутренних народно-демократических сил, как правильно сказано об этом в известной декларации девяти коммунистических партий»2.

Уже 24 января 1948 г. Сталин телеграфировал Димитрову, что его предложение «наносит ущерб странам новой демократии и облегчает борьбу англо-американцев против этих стран». В неблагоприятной обстановке это непродуманное предложение в сложном положении могло вызвать разговоры о подготовке восточноевропейского блока с участием СССР. В мировой печати это могло быть истолковано как антиамериканский и антианглийский шаг и облегчить борьбу агрессивных англо-американских элементов против демократических сил в США и Англии.

Ясно, что это заявление было написано не в редакции «Правды».

Из этого можно сделать вывод, что Сталин, во-первых, недвусмысленно подчинял политику других коммунистических партий интересам внешней политики Советского Союза, и во-вторых, считал избранный им путь построения социалистического общества в рамках отдельных государств как национальной задачи на основе преимущественно автаркической экономики принципиальным решением, которое и в будущем останется обязательным для всех других стран. При этом он видел Советскому Союзу он отводил роль ведущей силы, идущей впереди прочих социалистических государств, которая первая в одиночку установит коммунизм, в то время как остальные страны должны следовать на почтительном расстоянии и строить социализм по советскому образцу. Во всяком случае, в 1946 году в интервью с корреспондентом Александром Вертом он открыто подтвердил взгляд, что Советский Союз может установить коммунизм в одиночку3.

Этой линии позднее следовал и Хрущёв, что видно из партийной программы, принятой на XXII съезде КПСС в 1961 г. Она сформулировала иллюзорную задачу установить в Советском Союзе за двадцать лет в важнейших пунктах коммунистическое общество — безо всякого учёта остальных социалистических стран и международного развития.

Эта стратегическая цель продолжала оставаться актуальной и при следующих генеральных секретарях КПСС — от Брежнева через Андропова и Черненко до Горбачёва. Даже после официальной неудачи в 1981 г., то есть по прошествии 20 лет — эта цель не была ни подвержена критике, ни публично скорректирована. Возможно, Андропов намеревался поднять этот вопрос и прояснить его, на что по крайней мере делались намёки в статье, опубликованной в «Коммунисте». Но поскольку в 1984 г. Андропов умер всего через без малого два года после занятия своего поста, он не успел заняться этой проблемой.

Даже Горбачёв при пересмотре программы КПСС в 1987 г. заявил, что цель перехода к коммунизму в программе 1961 г. была и остаётся верной, хотя в отношении сроков и конкретных задач необходимо некоторое уточнение. Таким образом, сталинская теория социализма и коммунизма как национальной задачи отдельных стран до самого конца Советского Союза оставалась основной линией советской политики.

Совет Экономической Взаимопомощи, созданный после возникновения «социалистического содружества государств», уже самим своим названием ясно давал понять, что речь не идёт о международном объединении социалистических стран с целью соединить в единой политике экономические и научно-технические ресурсы и потенциалы для решения чрезвычайно трудных задач с целью догнать капиталистическую систему в экономическом соревновании и в конце концов превзойти её. Речь шла не об интеграции, а лишь об определённой координации отдельных национальных экономик, что реализовывалось в основном с помощью внешней торговли.

С другой стороны, Сталин ещё в 1952 г. в своей последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР» утверждал, что возник отдельный социалистический мировой рынок, чья экономическая мощь вскоре превзойдёт капиталистический рынок. Однако это всецело было недоразумением и нереалистической оценкой экономической производительной способности социалистических стран, среди которых лишь ГДР и Чехословакия имели уровень промышленности, сравнимый с уровнем развитых капиталистических стран. Но и они, по ряду объективных причин, в производительности труда отставали от международного уровня более чем на 30 %.

Советский Союз, без сомнения, был крупной индустриальной державой, однако если объективно оценивать его экономическую производственную мощность, то по объёмам производства на душу населения и по производительности труда он оставался ниже уровня ГДР и Чехословакии. Его огромное влияние на мировую политику основывалось на его военной мощи, а не на весе его экономики в мире, что было необходимо для победы в конкурентной борьбе с капитализмом. Если существовала возможность ликвидировать отсталость в производительности труда, что разрешило буквально бы все вопросы, то только за счёт проведения социалистической системой общей международной экономической политики, предусматривающей активное участие в международном разделении труда через мировой рынок. Только так могли бы быть обеспечены шансы ликвидировать огромную отсталость Советского Союза и социалистических стран. Ни Советский Союз, ни другие социалистические страны не могли сделать этого в одиночку, тем более что научно-техническая революция и глобализация экономической жизни дополнительно затрудняли условия для этого.

Таким образом, Троцкий был совершенно прав, назвав политику Сталина «ограниченным национализмом». Теория построения социализма в одной стране с самого начала содержала большую долю национализма, который противодействовал социалистическому интернационализму и не смог быть преодолён даже социалистическим содружеством государств. Напротив, чем больше отдельные социалистические страны со своими в основном автаркическими экономиками попадали в затруднения и в финансовую зависимость от капиталистических государств и банков, тем большее влияние получал вирус национализма. Интересы собственного национального государства всё чаще выходили на первое место.

Кстати, экономическое развитие Китайской Народной Республики после реформ, начатых Дэн Сяопином, показывает, что социалистическая страна благодаря своему активному участию в мировом рынке и в международном разделении труда может значительно сократить отставание за относительно короткое время. Когда-то слабо индустриальный Китай в итоге превратился в крупнейшую страну-экспортёра, добившись заметного влияния на экономическое и политическое развитие всего мира. Однако при этом также видно, какие могут возникнуть сложные внутренние проблемы, связанные с сохранением социалистического пути развития.

Другое важное последствие теории и практики построения социализма в одной стране состояло в значительном изменении целей и задач Коммунистического Интернационала. Коминтерн был основан в 1919 г. как объединение коммунистических партий для развития международной социалистической революции в соответствии с конкретными историческими условиями.

Естественно, опыт русской революции играл большую роль в выработке стратегии и тактики политической борьбы коммунистических партий, но вместе с тем было ясно, что его нельзя использовать как общую схему для других партий и стран. Поэтому Ленин неоднократно выражал опасение, что влияние ВКП(б) на Коминтерн могло бы стать слишком сильным, тем самым односторонне повлияв на его работу. Поэтому в случае победы социалистической революции в Германии он предполагал переместить штаб-квартиру Коминтерна в Берлин. Ленин всегда исходил из принципа, «что только путём ряда попыток, из которых каждая, отдельно взятая, будет одностороння, будет страдать известным несоответствием, — создаётся победоносный социализм из революционного сотрудничества пролетариев всех стран»4. Он также сознавал, что социалистическое общество, в той мере, в какой оно будет строиться в отсталой России, в силу значительно отброшенных исходных условий не будет общей моделью. В попытке сбить уже тогда возникавшее «комчванство» русских революционеров, он совершенно открыто заявил: «Советские республики стран более культурных, с большим весом и влиянием пролетариата, имеют все шансы обогнать Россию, раз они встанут на путь диктатуры пролетариата»5.

Однако поскольку теперь возникла ситуация, когда Советская Россия осталась одна и должна была в одиночку начать строительство социалистического общества, опыт социализма автоматически ограничился опытом построения социалистического общества в Советском Союзе. И потому он стал несравнимо более высоко ценен, что позднее облегчило и способствовало его абсолютизации и догматизации.

С другой стороны, деятельность Коминтерна из-за запаздывания других революций всё больше становилась пропагандой успехов Советского Союза в социалистическом строительстве, всё более превращая его в пропагандистскую организацию, вещавшую миру о советской политике и активно защищавшую её. По этой причине его зависимость во взглядах и решениях от ВКП(б), естественно, всё более крепла, а после того как Сталин, задушив все оппозиционные взгляды и группы, сумел прибрать к рукам и аппарат Коминтерна, его руководители следовали за каждым политическим поворотом сталинской политики, лишившись своего самостоятельного политического значения. Процесс подчинения Коминтерна политике и взглядам Сталина детально освещён Харальдом Нойбертом в его последней работе «Международное единство коммунистов»6.

Политика Сталина неоднократно принуждала руководителей Коминтерна проводить его линию, что наносило урон международному коммунистическому движению, приводя не только к явной растерянности, но и к растрачиванию престижа Коминтерна. В особенности это было заметно непосредственно перед и сразу после начала Второй мировой войны.

Не только фашистская Германия, но и все империалистические государства были враждебны социализму в СССР. Меж тем крупнейшей угрозой оставалась Германия. Франция и Англия стремились направить заявленное нацистским рейхом стремление к завоеваниям на восток, чтобы Советский Союз и Германия взаимно ослабили друг друга войной, в конце концов, обеспечив победу им.

Все империалистические государства, не только фашистская Германия, были враждебны социализму в СССР. Но крупнейшей угрозой была Германия. Франция и Англия стремились направить заявленное нацистским рейхом стремление к завоеваниям на восток, чтобы Советский Союз и Германия взаимно ослабили бы друг друга войной, а они в конце концов выиграли.

В такой ситуации советское государство вынуждено было маневрировать во внешней политике, используя противоречия и противоположность интересов внутри империалистического лагеря, чтобы как можно дольше сохранять мир для себя. Это было совершенно верно и правильно. Поэтому советское правительство начало переговоры с Англией и Францией по достижению соответствующих соглашений, однако эти державы не испытывали серьёзных намерений при заключении этих соглашений и не намеревались брать на себя необходимые военные обязательства.

Естественно, фашистское германское правительство тоже пыталось маневрировать, выгадывая благоприятные условия для планировавшихся военных действий. В этой обстановке оно предложило Советскому Союзу заключить пакт о ненападении.

Решение Сталина принять это предложение вызвало множество критики, причём аргументы против него не выдерживают проверки фактами. Естественно, Сталин понимал, что подобный пакт создаст ряд трудностей: он не гарантировал защиты от будущей агрессии Германии, относительно этого иллюзий не было. Пакт, в особенности дополнительное соглашение, ставил Советский Союз в столь неприятное положение, что он, по крайней мере формально, вынужден был выглядеть соучастником германской военной политики, хотя это секретное приложение, с германской точки зрения, практически ничего не значило в отношении Советского Союза, поскольку германские военные аппетиты с самого начала предполагались гораздо более масштабными. Гитлер начал бы войну против Польши в любом случае, независимо от того, был или не был бы подписан пакт о ненападении с Советским Союзом.

К вопросу о разделе Польши необходимо подходить на основе фактов. Советский Союз занял и включил в состав СССР только те районы, которые Польша в 1920 г. оторвала от Советской России. В своё время эта граница в ходе переговоров о перемирии союзников в польско-советской войне была предложена в качестве линии перемирия британским министром внешних сношений лордом Керзоном в протоколе Спа. Однако позднее Польша заняла дополнительные территории за этой линией с целью установить польско-литовско-белорусско-украинскую федерацию под руководством Варшавы.

Для Москвы новое расширение играло ту роль, что эти территории отодвигали линию обороны Советского Союза в случае германского нападения примерно на 300 километров западнее. Впрочем, военно-стратегическое значение этой передвинутой линии обороны было очень переоценено, как уже тогда заметил начальник Генерального штаба Красной Армии Жуков.

Если трезво взвесить все за и против, то пакт о ненападении в тогдашней ситуации стал оправданным решением, выгодным и для Советского Союза, в любом предоставив ему случае отсрочку войны для подготовки обороны. Обеспечение бо́льшей безопасности Советского Союза должно было служить решающим аргументом.

Но совершенно другой вопрос — германо-советский договор о границах и дружбе, заключённый 18 сентября 1939 г. Естественно, обе стороны лицемерили, говоря о «дружбе» там, где на самом деле царила глубокая ненависть. Почему же фашистская Германия настаивала на этом договоре?

«Договор о дружбе» уже сам по себе не имел значения для безопасности Советского Союза, и потому было принципиальной ошибкой заключать его. Однако гораздо важнее было его негативное политико-идеологическое воздействие на советское население, на коммунистическое движение и на всех друзей Советского Союза. Все они пребывали в растерянности, поскольку теперь между Советским Союзом и фашистской, антикоммунистической Германией внезапно воцарилась «дружба».

Видимо, Сталин считал это ловким манёвром, тем более что на публике он старался вызвать впечатление, будто воспринимает эту «дружбу» всерьёз. Видимо, он не понимал, либо не воспринимал, либо сознательно принимал то, что его беспринципное поведение выходит далеко за допустимые границы искусной внешнеполитической деятельности и вызывает не только растерянность, но и дезориентацию и деморализацию.

Советский историк А. М. Некрич (1920–1993) в своей книге «22 июня 1941» (она вышла в октябре 1965 г., а спустя два года он был исключён из-за неё из партии) кропотливо свёл все высказывания и действия Сталина непосредственно перед фашистским нападением на СССР, направленные на усиление этого впечатления «дружбы». Очень возможно, что влиятельные антисталинистские круги, стоявшие за ним, побудили его к этой работе, однако после прихода к власти Брежнева он всё более и более попадал под критику, и тогда внезапно оказалось, что он остался в полном одиночестве. Факты, собранные Некричем, не вызывают сомнения, однако в его изложении они могли создать неверное впечатление, будто Сталин доверял Гитлеру больше, чем кому бы то ни было из числа тех, кто предупреждал и информировал его. Однако это было вовсе не так: не стоит недооценивать Сталина и считать его наивным. Сталин ни на грош не доверял Гитлеру, он был в курсе и учитывал все поступавшие к нему предупреждения и сообщения — как от Рихарда Зорге, так и от президента Бенеша. Но он не сделал из них правильных выводов, поскольку всё время боялся дать повод Гитлеру для преждевременного нападения. Это объясняет его колебания и непонятное промедление в начале агрессии.

Насколько Сталин был готов презирать всякие принципы, видно из того, что уже после начала Второй мировой войны он изображал Германию «миролюбивым государством», которому объявили войну Франция и Англия, из-за чего он теперь требовал от них начать с Германией переговоры о мире. По-видимому, он позабыл о том, что война есть продолжение политики другими средствами и поэтому для характера войны не важно, кто кому первым объявил войну (хотя Сталин очень хорошо знал книгу «О войне» немца фон Клаузевица).

Поскольку в силу своей полной зависимости руководители Коминтерна были вынуждены защищать эту беспринципную тактику Сталина, европейские коммунистические партии не только пребывали в совершенной растерянности, но и были вынуждены принимать решения, загнавшие их в изоляцию и подорвавшие их политическое влияние среди населения. Так произошло в особенности с французской партией, которая в течение некоторого времени действовала словно без собственной головы.

Другое следствие теории социализма в одной стране и основанной на ней сталинской политики проистекало из того взгляда Сталина, что диктатура пролетариата в принципе должна быть связана с однопартийной системой, поэтому коммунистическая партия должна быть остаться единственной партией в социалистическом обществе. Этот вопрос приобрёл международное значение, так как с ним было связано отношение коммунистического движения к социал-демократии.

Здесь Сталин схематически перенёс положение, сложившееся в СССР — когда не было никакой другой партии, кроме коммунистической — на всё будущее развитие, в результате придя к совершенно необоснованным выводам. Из того факта, что социал-демократия в определённом смысле трансформировалась в «буржуазную рабочую партию», он вывел необоснованное заключение, будто из-за этого она больше не является частью рабочего движения. Поскольку правящая буржуазия ради сохранения капитализма опиралась в том числе и на социал-демократию, он посчитал социал-демократические партии, существовавшие в европейских странах, главным врагом коммунизма, которого необходимо победить для обеспечения возможности свержения власти буржуазии. Исходя из схематического понимания сложных классовых отношений в европейских странах, он пришёл к совершенно неверной оценке буржуазных партий и, прежде всего фашизма, посчитав социал-демократию его частью. Из этого он заключил, что невозможно установить диктатуру пролетариата, если перед тем не «разбить» социал-демократию.

В статье «О международной ситуации» (сентябрь 1924 г.) Сталин писал:

«Фашизм есть боевая организация буржуазии, опирающаяся на активную поддержку социал-демократии. Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма. [...] Эти организации не отрицают, а дополняют друг друга. Это не антиподы, а близнецы»7.

Такой совершенно ошибочный взгляд привёл к возникновению глубокой вражды между коммунистическими и социал-демократическими организациями, что постоянно вызывало конфликты. Это объективно ослабило рабочее движение в целом, усилив реакционные организации буржуазии. Коминтерн навязал КПГ сталинскую политическую линию, что имело особенно фатальные последствия, поскольку опасность фашизма становилась всё более реальной.

Сталин, неспособный к серьёзному марксистскому анализу классовых отношений, установившихся в начале 1930-х годов в Германии, поверхностно и схематически перенёс бывшее тогда совершенно верным во времена Октябрьской революции отношение большевиков к меньшевикам на отношение коммунистической партии к социал-демократической партии Германии, не учтя того, что в Германии на тот момент сложилась совершенно иная ситуация.

Немецкая социал-демократия традиционно глубоко укоренилась в рабочем движении, долгое время получая на выборах больше голосов, чем коммунистическая партия. Нет сомнений в том, что её руководство обуржуазилось и с 1918 года играло роль врача у постели больного капитализма. Однако в конце 1920-х — в начале 1930-х гг. власть крупной буржуазии в Германии оказалась в столь глубоком кризисе, классовые битвы настолько обострились, что созрела революционная ситуация, и буржуазное правительство могло действовать уже лишь опираясь на законы чрезвычайного положения. Правящие круги крупной буржуазии пришли к выводу, что социал-демократия более не способна гарантировать правление капитала. И потому они ориентировались на фашистскую партию Гитлера, финансируя и поддерживая её иными способами, поскольку верили в помощь Гитлера в сохранении их политической власти.

Однако для Гитлера коммунисты в той же степени, как и социал-демократы, оставались марксистами и предателями родины, подлежащими уничтожению и истреблению. Потенциальная власть фашистов одинаково угрожала и коммунистам, и социал-демократам, и этой опасности можно было избежать только за счёт ведения совместной антифашистской борьбы. Независимо от различий и расхождений, установление единства действий было единственным обещавшим успех выходом из кризиса и в то же время путём для достижения социального прогресса в Германии.

Однако столь необходимому сотрудничеству коммунистов и социал-демократов препятствовал в первую очередь взгляд, навязанный КПГ через Коминтерн Сталиным, что социал-демократия должна считаться не только главным врагом, но и близнецом фашизма. Эта поистине самоубийственная политика значительно ослабила антифашистские силы. Она и упрямый антикоммунизм вождей и руководителей социал-демократии послужили причинами, по которым фашизм смог прийти к власти в Германии. Если бы не это, мировая история, видимо, развивалась бы совершенно иначе. На VII конгрессе Коминтерна в 1935 году эта ошибочная линия была всё же исправлена, однако её автор и главный ответственный хранил молчание, предоставив Димитрову и Тольятти позаботиться о необходимой критике.

С самокритикой и исправлением курса КПГ выступил на брюссельском конгрессе Вильгельм Пик, в чьём докладе была представлена новая политика, которая позднее, после освобождения от фашизма (по крайней мере в советской оккупационной зоне в Германии) обеспечила не только тесное сотрудничество с социал-демократами, но и сближение, и в конце концов, объединение в рамках общей партии — СЕПГ. Однако ни в Коминтерне, ни в КПГ не называли имени того, кто инициировал и навязал вредную левосектантскую линию.


1Харальд Нойберт в своей богатой материалом работе «Международное единство коммунистов» утверждает, что Сталин сперва заинтересовался этой идеей, однако затем отверг её. При этом он не предоставляет никаких доказательств или указаний, в связи с чем остаётся неясно, на чём Нойберт основывает своё мнение.
2К вопросу об интервью тов. Димитрова на пресс-конференции в Софии 21 января сего года. Сталин И. В. Сочинения, т. 18, с. 512.
3Сталин И. В. Ответ на вопросы московского корреспондента «Sunday Times» Александра Верта. «Большевик» № 17/18, 1946.
4Ленин В. И. О продовольственном налоге. ПСС, изд. 5, т. 43, с. 216.
5Ленин В. И. Третий Интернационал и его место в истории. ПСС, изд. 5, т. 38, с. 307.
6Harald Neubert. Die Internationale Einheit der Kommunisten. Essen, 2010.
7Сталин И. В. К международному положению. Сочинения, т. 6, с. 281.