?

Log in

No account? Create an account

Дневник ur'а

Segui il tuo corso, e lascia dir le genti!

Previous Entry Поделиться Next Entry
А. Козинг. Восхождение и гибель реального социализма. 3.6
манул
yury_finkel

3.6. Диктаторская система правления вместо социалистической демократии

У истории собственная логика, по которой последствия поступков прошлого проявляются независимо от намерения совершающих их деятелей, поскольку люди не могут творить историю по своему желанию, а всегда зависят от наличных условий, которые, в свою очередь, также являются результатом их предшествовавшей деятельности. Это Сталин должен был ощутить во время «съезда победителей» — XVII съезда ВКП(б) в 1934 г.

Разумеется, объявив о полной победе своей линии, генеральный секретарь пользовался на нём огромным триумфом, когда один представитель побеждённой оппозиции за другим капитулировали перед ним в покаянных выступлениях. Они клялись забыть не только свои «антиленинские взгляды», свои левые или правые уклоны и проклинали свои «в конечном счёте контрреволюционные намерения», но и унижались, выступая с дифирамбами в честь «мудрого», а подчас и «гениального» Сталина.

Однако выборы Центрального Комитета неожиданно оказались кошмарными: примерно триста делегатов отказались подчиниться и отдать свой голос за Сталина. Почти три четверти кадровых работников, тщательно отобранных партаппаратом, были по горло сыты «неограниченной властью» генерального секретаря и помнили о требовании Ленина заменить его более «лояльным товарищем». Это был шок, но Сталин не оставил это дело так и сразу же поручил Кагановичу внести необходимые «поправки». При оглашении результатов выборов осталось лишь три голоса против, которые получили Сталин и Киров. В отношении Кирова это было действительно так.

Сталин был чрезвычайно глубоко задет. Если даже среди делегатов партийного съезда столь большое количество людей выступило против него, несмотря на то, что они были отобраны и подготовлены с большой тщательностью, то насколько велико могло бы быть число его секретных противников во вновь избранном Центральном Комитете, во всей партии и тем более среди населения страны? Понятно, что, ознакомившись с этим шокирующим и унизительным результатом, он был встревожен. В безопасности ли его власть, если всюду кроются противники? Кому он теперь мог по-настоящему доверять?

Очевидно, в партии оставалось слишком много старых большевиков ленинских времён, не желавших безусловно подчиняться власти Сталина. Большинство из них были уже смещены со своих постов и заменены на представителей более молодого поколения, но, очевидно, их оставалось ещё слишком много.

Какие выводы сделал Сталин из этого фиаско? Первый вывод был очевиден: процесс обновления аппарата функционеров должен быть ускорен и доведён до конца. В последующие годы это происходило систематически. Второй вывод: реорганизовать всю систему власти и управления в партии, государстве и обществе и выстроить систему с иерархической структурой, в которой он сам оказался бы на вершине, удерживая бы все нити в собственных руках.

Третий вывод требовал забвения традиций большевизма, которым оставались привержены старые революционеры. Для этого было необходимо переписать историю ВКП(б) так, чтобы Сталин изображался в ней как единственный конгениальный соратник Ленина, вместе с ним создавший партию большевиков, приведший Октябрьскую революцию к победе, а после смерти Ленина продолживший унаследованный от него проект. Сталин превратился в «достойнейшего ученика» Ленина и «Ленина сегодня». Он выработал и провёл — в борьбе против антипартийных уклонов троцкистов, сторонников Зиновьева и Каменева — единственно верную линию социалистического строительства.

В фальсифицированной истории ВКП(б) и марксистской теории марксизм, сведённый к догматическим основным чертам, фразам и формулировкам, интерпретировался как «марксизм-ленинизм», преподносившийся как реально действующий. В этой форме он изображался как «мировоззрение партии», как теоретическая и идеологическая основа деятельности всех органов советского общества.

Особую роль эта «Энциклопедия сталинизма» сыграла в просвещении и образовании новых поколений руководящих кадров, так как с её помощью удалось добиться того, что они уже вряд ли получили бы знания о подлинной истории ВКП(б), об Октябрьской революции и о гражданской войне, а тем более — о внутрипартийных дискуссиях о линии партии в 1920-х годах.

Развитие Советского Союза после XVII съезда партии в 1934 г. происходило именно в этом направлении, причём три упомянутых аспекта действовали совместно дабы установить обширную, иерархически организованную, диктаторскую систему правления. Путём чисток и партийного преследования Сталину удалось убрать большинство старых большевиков, навсегда ликвидировав непосредственных участников исторических событий. Этим он в то же время открыл дорогу сотням тысяч новых кадров, не имевшим прямой связи с ранней историей ВКП(б) и полностью воспитанным в духе сталинского «марксизма-ленинизма». Благодаря столь огромному притоку юных сил и их восхождению в привилегированный слой «номенклатуры» Сталин сумел значительно расширить и укрепить социальную базу собственной системы правления.

Нет причин предполагать, что Сталин заранее планировал такое развитие событий, включая случаи проявления террора, тем более что это решительно противоречило стремлению придать новой конституции Советского Союза демократическую окраску. Все эти меры стали панической реакцией на глубокий шок, вызванный катастрофой на XVII съезде. Страхи и тревоги, пробуждённые ею в Сталине, послужили спусковым крючком всевозможных эксцессов, которые, будучи раз запущенными, уже развили свой собственный ход.

В истории бывают случайности, которые могут вызвать глобальные последствия, и убийство ленинградского партийного руководителя С. М. Кирова (1886–1934), члена Политбюро, явилось такой случайностью (а может быть, и сознательно устроенной провокацией, предоставившей отличный предлог для реализации вышеупомянутых выводов Сталина из партийного съезда).

Киров, считавшийся другом Сталина, вскоре после съезда стал жертвой покушения, произошедшего при весьма загадочных обстоятельствах и оставившего множество загадок. В ходе съезда Киров принял участие в секретной встрече делегатов, на которой обсуждалось смещение Сталина с поста генерального секретаря и где он назывался кандидатом на место Сталина. Однако Киров отказался от этого предложения, поставив в известность и Сталина. Какие тот сделал выводы из этого, неизвестно.

Убийство Кирова 1 декабря 1934 г. в Ленинграде не было до конца раскрыто, так как все участники, включая ленинградскую следственную комиссию, вскоре были ликвидированы, что, естественно, вызывало подозрения, что дело неладно. Подозрение, что Сталин сам мог быть замешан в этом, на что намекал и Хрущёв в своём секретном докладе на XX съезде КПСС в 1956 г., не было полностью опровергнуто. Однако нет и доказательств того, что Сталин принимал в этом какое-то участие. Определённо можно сказать лишь то, что он получил политические выгоды из этого покушения, поскольку благодаря ему он получил аргумент для борьбы против террористов и врагов государства, чем упрочил своё положение.

Уже на следующий день после убийства Сталин с большой свитой появился в Ленинграде и сам провёл расследование — это так же не было в порядке вещей, так как его должность не давала никаких юридических полномочий. После того как ленинградский следственный отдел НКВД обнаружил, что покушавшимся был некто Леонид Николаев, Сталин якобы допросил его и констатировал, что тот был членом «троцкистско-зиновьевского центра», по чьему приказу он и действовал. Протокола этого допроса не существует. Николаев был приговорён и сразу же казнён. Это было непозволительно с точки зрения советских законов, однако Сталин якобы загодя заполучил от Исполкома Верховного Совета СССР особый указ, дававший органам НКВД чрезвычайные полномочия в отношении немедленного приведения приговора в исполнение. В спешке председатель Исполкома Калинин даже не смог подписать документ, так что тот был подписан только секретарём Исполкома Енукидзе, старым приятелем Сталина.

После этого началась большая волна арестов: Зиновьев и Каменев были обвинены в убийстве Кирова по приказу Троцкого. Обвинение было абсурдным и лишено даже налёта доказательности. Поэтому оба они решительно защищались от этого обвинения, однако позволили шантажом вырвать у себя оговорку о том, что их оппозиционная деятельность против Сталина создала обстановку, в которой это покушение стало возможным. Благодаря этому им смогли приписать определённую моральную ответственность. Зиновьев и Каменев считали, что этим шагом они умудрились вынуть свои головы из петли, пусть их и приговорили к довольно долгим срокам заключения.

Почему Сталин пока ещё не осмелился приговорить их к смерти и казнить? Обвинение и доказательства были очень слабы и, очевидно, не были достаточно убедительны для физической ликвидации двух ближайших соратников Ленина.

Этот процесс положил начало большой волне террора, жертвами которой стала почти вся старая ленинская гвардия большевиков. Неуверенность в своём положении и страх Сталина перед заговорами — а возможно, также и его бешенство в отношении делегатов партийного съезда, отказавших ему в своих голосах — были настолько велики, что позднее более 80 процентов делегатов (а именно 1 029 человека) было арестовано и по большей части расстреляно. Среди членов и кандидатов Центрального Комитета, избранных во время этого съезда, Сталин также ожидал большого количества противников. Из 139 мужчин и женщин до следующего съезда в 1939 году дожил только 41 человек: 98 из членов и кандидатов ЦК к тому времени были мертвы.

В своей мании преследования Сталин не остановился даже перед Политбюро: с 1937 по 1941 гг. десять членов и кандидатов Политбюро были казнены как якобы «враги народа». Началось с Зиновьева и Каменева, приговорённых на втором процессе в 1938 г. к смертной казни, за ними последовали Бухарин и Рыков, потом Косиор, Рудзутак, Чубарь, Постышев, Эйхе и Ежов. Орджоникидзе и Томский предпочли покончить с собой, чтобы не разделить их судьбу.

На этом фоне дальнейшее практическое и теоретическое формирование советской модели социализма происходило в совершенно очевидном направлении. Во-первых, органы безопасности НКВД были чрезвычайно усилены, зарплаты их сотрудников — значительно повышены. Во главе с наркомом внутренних дел Генрихом Ягодой (1891–1938) Сталин создал для себя орган с чрезвычайными полномочиями и вне всякого контроля, в чью задачу входили разоблачение, арест и устранение всех реальных и предполагаемых противников как внутри, так и вне партии. Таким образом из государственной службы безопасности в наркомате внутренних дел был создан центр власти, который в послесталинское время уже под именем КГБ практически превратился в инстанцию, противостоящую генеральному секретарю ЦК КПСС.

Ягода был активен лишь в первой волне террора, затем он сам был обвинён, как (якобы) агент и расстрелян. Его сменил безупречный ученик и подручный Сталина в партийном аппарате Н. Ежов (1895–1940), назначенный наркомом внутренних дел, а затем избранный кандидатом в Политбюро. Якобы он зашёл слишком далеко в своём разложении, из-за чего Совет Народных Комиссаров и Центральный Комитет 17 ноября 1938 г. запретил массовые аресты, высылки и казни, сняв Ежова с поста наркома внутренних дел. В апреле 1939 г. он был арестован как «особо опасный враг народа» и обвинён в работе с 1930 г. на различные иностранные разведки и в подготовке заговора по убийству Сталина. В феврале 1940 г. он был расстрелян.

Его преемником в 1938 г. стал происходивший с Кавказа Лаврентий Берия (1899–1953).

Поскольку деятельность всех партийных организаций отныне оказалась под надзором НКВД, всякая серьёзная дискуссия о линии и задачах партии на собраниях и совещаниях стала абсолютно невозможной, так как в противном случае каждый оказывался под угрозой быть обвинённым в «троцкизме». Уже одно наличие работ Троцкого считалось «контрреволюционной троцкистской деятельностью». Поскольку понятие «троцкизм» оставалось совершенно невнятным, каждый мог быть легко обвинён в КРТД, расценивавшейся как наибольшее преступление против государства.

Во-вторых, теперь — в отсутствие рационального обоснования режима террора — внезапно была выдвинута новая теория классовой борьбы при социализме и внутри партии. Нужно отбросить прогнившую теорию угасания классовой борьбы при социализме, поскольку разбитые враги любыми средствами продолжают свою борьбу против социализма, заявил Сталин. Неверна также идея о том, что классовые различия исчезают путём сближения классов, на самом деле уничтожение классов произойдёт через обострение классовой борьбы. Враг сидит теперь во всех организациях, в государственных органах, а также в партии, даже в высшем руководстве. Везде существует «пятая колонна», которую нужно разоблачить и уничтожить. (Выражение «пятая колонна» пришло в Советский Союз с испанской гражданской войны; фашистский генерал Эмилио Мола, говорят, так ответил на вопрос, почему он с лёгкостью побеждает республиканцев: это благодаря пятой колонне, потому что когда мы наступаем четырьмя колоннами, наша пятая колонна действует в республиканском штабе и обеспечивает нашу победу).

При помощи страха перед «пятой колонной» и перед проникшими всюду врагами народа и агентами в Советском Союзе была создана обстановка истерии, постоянной угрозы, тревоги. Преувеличенная «революционная бдительность» привела ко взаимному недоверию и доносительству, отравив всю общественную жизнь. В то время как из громкоговорителей звучала песня «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», сердца многих людей учащённо бились от страха, поскольку каждый день исчезали родственники, друзья и знакомые, и не представлялось возможным выяснить, почему их забрали и куда. Страх каждый день бродил во многих домах, и даже в гостинице «Люкс» на московской улице Горького, где селились многие иностранные коммунистические партийные работники. Некоторые из них позднее рассказывали в своих воспоминаниях об этом ужасном времени, другие молчали о нём. Я познакомился с некоторыми из них. Они говорили мне, что в гостинице в то время царила обстановка недоверия и тревоги, не хотелось вообще ни с кем заговаривать, все молча входили в лифт и выходили из него, не проронив ни слова.

Евгений Варга, ведущий функционер и главный экономист Коминтерна, в письме к Сталину 28 марта 1938 г. писал:

«Находящиеся на свободе в Советском Союзе кадры вследствие массовых арестов глубоко деморализованы и обескуражены. Эта деморализованность охватывает большинство работников Коминтерна и простирается вплоть до отдельных членов секретариата ИККИ. Главной причиной этой деморализованности является ощущение полной беспомощности в делах, касающихся арестов политэмигрантов. Многие иностранцы каждый вечер собирают свои вещи в ожидании возможного ареста. Многие вследствие постоянной боязни полусумасшедшие, неспособны к работе»1.

Никто не понимал, что происходило. Некоторые подозревали заговор в органах безопасности за спиной Сталина, считая, что если бы он всё знал, то, разумеется, прекратил бы столь ужасные дела. Но никто не предполагал, что режим террора вызван к жизни им самим — поскольку культ личности уже оставил свой след на убеждениях каждого человека.

Можно гадать о мотивах Сталина, но я не думаю, что он всё это спланировал заранее, и ещё менее я предполагаю, что обладавшие властью функционеры среднего уровня (а именно первые секретари обкомов) заставили его так поступить. Подобное пытается доказать американский историк Гровер Фёрр. При этом он опирается на весьма сомнительные русские источники, столь же не заслуживающие доверия, сколь его собственные доводы против Хрущёва, которые он считает доказательствами, хотя они не доказывают ничего иного, кроме его некритической симпатии к Сталину2. Предположение, что первые секретари обкомов ВКП(б) в середине 1930-х гг. обладали настолько большой властью, чтобы побудить Сталина провести репрессии или даже вынудить его сделать это, совершенно выходит за рамки реальности. Этим первым секретарям, из которых многие входили в Центральный Комитет, пришлось не лучше, чем многим делегатам XVII съезда. Бо́льшая их часть была снята с постов и расстреляна.

Вместо этого можно предположить, что Сталин имел различные причины для ликвидации старой большевистской гвардии, поскольку она весьма заметно мешала осуществлению его проектов. Его политические и идеологические противники в основном происходили из её рядов; кроме того, старые большевики на собственном опыте учили историю большевистской партии, да и просто знали слишком много о реальной роли Сталина в ней, и потому не были склонны верить легендам культа личности.

Однако есть достаточные причины сомневаться в том, что Сталин имел намерение провести эти карательные процессы сразу после «съезда победителей». Этому противоречит, например, тот факт, что в середине 1930-х гг. Сталин считал построение социализма уже в сущности законченным и планировал юридически зафиксировать это в новой конституции. Этой конституции следовало задокументировать победу социализма и потому она должна была содержать и такие правовые достижения, как отмену ограничений, распространявшихся на членов бывших правящих классов. Конституция должна была также уравнять крестьян и рабочих посредством всеобщего и равного избирательного права. Можно было бы предвидеть, что этому проекту и планам, связанным с ним, начавшаяся волна террора нанесёт значительный ущерб, и новая, более свободная конституция будет этим объективно дискредитирована. Подобное поведение было бы непоследовательным.

Я считаю, что Сталин перед XVII съездом переоценивал стабильность и безопасность возведённой им системы правления. Ход подготовки к этому съезду — за что отвечал прежде всего Каганович — подтверждает это предположение. Поэтому Сталин и не видел причин планировать такие действия сразу после съезда. Но совершенно неожиданное происшествие с голосованием на съезде поставило его в чрезвычайно опасное положение, тем более что не было гарантировано, что результат голосования со столь большим числом голосов против мог быть сохранён в секрете. Эта ситуация была несравнима с VIII съездом (1924), когда судьба Сталина висела на волоске, а его отставке воспрепятствовало лишь сокрытие ленинского «Письма к съезду» и искусство убеждения Зиновьева и Каменева. На самом деле та ситуация была гораздо опаснее. За прошедшие десять лет он «убрал» всех активных противников, выстроив за счёт своей «неограниченной власти» разветвлённую систему правления. Но то, что, вопреки всему этому, на XVII съезде всплыло столь явное противодействие ему, должно было его всерьёз обеспокоить. Кроме того, его противники боролись не в открытую и потому их было трудно выявить. Это могло бы объяснить спонтанные решения Сталина.

Всё это совершенно не исключает того, что Сталин уже давно обдумывал, как избавиться от своих старых соратников, ставших его противниками. И он наверняка занимался этим, поскольку это было в его характере. Видимо, не без причины Каменев в 1925 г. в доверительном разговоре с Троцким сказал: «Вы ошибаетесь, если считаете, что Сталин думает над вашими доводами. Он думает, как вас убить».

Если взглянуть на общую ситуацию во время XVII съезда, не кажется абсурдным предположение, что Сталин сначала планировал насладиться невероятным триумфом, закончить подготовку новой конституции и принять её с соответствующей праздничной церемонией. Но ход съезда создал совершенно новую ситуацию, причём убийство Кирова вскоре после съезда дало повод для столкновения со скрытыми противниками в партии, для окончательной «ликвидации» важнейших старых оппонентов — Зиновьева и Каменева, поскольку те ещё обладали влиянием, в основном в среде интеллигенции, — и для ещё большей дискредитации Троцкого в изгнании. Он решил обвинить Троцкого в том, что тот был истинным вдохновителем и организатором всех антисталинских выступлений в Советском Союзе, объявив его подкупленным агентом империализма.

Как действия раздутого аппарата безопасности, так и новые теоретико-идеологические ориентиры Сталина о постоянном обострении классовой борьбы при социализме оказали своё воздействие на общественное поведение и сознание людей, тем более что они вбивались им через «Правду» и по радио. Многие искренние функционеры партии и государства также стали соучастниками, поскольку были вынуждены принимать участие в печально известных «тройках». Такие тройки в составе сотрудника НКВД, прокурора и первого секретаря соответствующего партийного комитета утверждали приговоры, основанные на обвинениях органов НКВД, на доносах и вырванных признаниях. Если тройка отказывалась согласиться с приговором, она обличалась в помощи и защите врагов народа и сама попадала под обвинение. Кроме того, сотрудники НКВД были обязаны успешно обезвреживать врагов народа и агентов для защиты мирного строительства. Это тоже открывало широкие двери для произвола.

В то время как новая конституция Советского Союза описывала демократическую структуру государства и общества, основанную на системе Советов, реальный процесс преобразования политической надстройки шёл в прямо противоположном направлении, а именно в направлении дальнейшего слияния партийных и государственных структур. Цель заключалась в ещё более сильной концентрации власти путём создания строго централизованного, иерархически выстроенного аппарата власти.

Отныне на верхушке аппарата власти любого уровня политической организации советского общества стоял соответствующий первый секретарь партийной организации. В соответствии с догмой о «руководящей роли партии» ему подчинялся не только партийный аппарат, но и государственный советский аппарат, поскольку без его приказа или согласия государственные институты не имели права принимать никаких технических или персональных решений. Каждый первый секретарь, в свою очередь, подчинялся первому секретарю ближайшего вышестоящего уровня, и эта линия субординации тянулась до самого верха. На верхушке властной пирамиды единолично принимал решения генеральный секретарь ВКП(б), после завершения преобразования политической системы занявший также пост председателя Совета Народных Комиссаров (позднее — Совета Министров).

Так Сталин объединил в своих руках всю власть над Коммунистической партией и над советским государством, а тем самым — и надо всем обществом. Словно это был вывод, сделанный Сталиным из XVII съезда: политическую власть можно обезопасить только наивысшей концентрацией и централизацией. С тех пор он больше не доверял никому, даже своим ближайшим сотрудникам, которых заставил надзирать друг за другом и друг друга проверять — чтобы иметь возможность уже в зародыше задушить мало-мальскую угрозу заговора.

Поведение Сталина вызывает ряд психологических загадок. Кто-то объясняет его гипертрофированную недоверчивость простой манией преследования, однако это слишком поверхностно. Если проследить его мотивы, то, на мой взгляд, нельзя игнорировать то, что Сталин считал себя коммунистом, видящим свою задачу в реализации социализма, а затем и высшей фазы коммунизма, в Советском Союзе (независимо от того, что именно он понимал под этим). Сталин, по-видимому, был убеждён, что в условиях, возникших в Советском Союзе, лишь он способен гарантировать успех этого грандиозного проекта. Различные высказывания заставляют так считать. Например, иногда он говорил членам Политбюро: «Вы как слепые котята. Что вы будете делать, когда меня не будет?». Нет сомнений и в том, как он расценивал большинство своих сотрудников в Политбюро: не очень высоко; однако это объяснимо. Они постоянно пребывали между жизнью и смертью и потому опасались высказывать собственные мысли и вообще действовать самостоятельно. Неизвестно, приходила ли Сталину когда-нибудь мысль, что это ненормальное положение и ненормальное поведение есть прямое следствие его политики.

Интересен также вопрос, какую роль играли постоянные восхваления и абсурдный культ личности и какое влияние всё это оказало на его представление о себе и на его самосознание. Вряд ли можно предположить, что психически нормальный человек, способный к самоанализу, может серьёзно верить в то, что он не только «гениальный вождь мирового пролетариата», но и «корифей науки». Представьте, как бы Ленин реагировал на подобные восхваления.

Независимо от того, решим ли мы психологическую загадку Сталина, остаётся фактом то, что к марту 1941 г., после длительной подготовки, он довёл до совершенства абсолютную централизацию и концентрацию власти исключительно в собственных руках, ликвидировав даже Политбюро ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров как постоянно работающие органы. Вместо этого он создал совершенно новую форму управления верхушкой партии и государства: для этого он учредил должность своего заместителя, назначив на неё А. Жданова, одного из своих более юных послушных последователей. После кончины Жданова пост занял Г. Маленков (1902–1988), занимавший его до смерти Сталина в 1953 г.

Задача заместителя Сталина состояла в том, чтобы руководить партаппаратом, приглашая по приказам Сталина членов Политбюро и секретарей ЦК поодиночке для подготовки решений и для консультаций, для формирования соответствующих предложений и передачи их Сталину, который затем в одиночку — от имени ЦК или Политбюро — уже принимал решение. После этого Жданов, а позднее Маленков, должен был позаботиться о том, чтобы соответствующие инструкции проследовали через партаппарат с вершины властной пирамиды вниз, по всей иерархии секретарей, а также их исполнение.

Аналогично Сталин реорганизовал и работу Совета Народных Комиссаров, которым до того руководил Молотов — соратник Сталина с 1912 г. Молотов был смещён, и Сталин сам занял пост председателя СНК. Он назначил своим первым заместителем в Совнаркоме молодого экономиста Н. А. Вознесенского (1903–1950), до того — руководителя плановой комиссии, а с XVIII съезда — кандидата в Политбюро. Вознесенский, по поручению Сталина, вёл бюро СНК, координировал деятельность наркомов и использовал их для подготовки решений. Подготовленные таким образом решения Сталин принимал единолично.

Поскольку его решения чаще всего объявлялись решениями ЦК ВКП(б) и СНК СССР, создавалось впечатление, будто существуют и работают два коллективных руководящих органа, принимающие совместные решения. На самом деле политическая система власти напоминала абсолютную монархию, и если французский король Людовик XIV в своё время воскликнул L'état c'est moi («Государство — это я»), Сталин мог бы заявить Le parti et l'état c'est moi («Партия и государство — это я»). Он стал воплощением как Коммунистической партии, так и советского государства. Кроме того, он уже считался символом или идолом социализма.

Такая централизованная система власти и руководства в ограниченной области функционировала даже довольно эффективно, поскольку инструкции и приказы беспрекословно исполнялись на всех уровнях, хотя нельзя было не заметить, что с ростом удалённости от московского центра изобретательные первые секретари всё-таки находили способы соблюсти и собственные интересы и выстроить региональную власть. Этому пытались воспрепятствовать частыми перемещениями высокопоставленных деятелей на другие посты, но прекратить это было невозможно. Однако нет сомнений в том, что аналогично построенная структура руководства с демократическим характером, с демократическими механизмами и соответствующей коммуникацией не только сверху-вниз, но и снизу-вверх, была бы гораздо более эффективна, поскольку тогда появились бы самостоятельность и инициативность, а прежде всего потому, что более тесная связь с населением вызывала бы как большее одобрение, так и активность. Но для этого было необходимо уйти от сплетения партии и государства, вернуть государственным советским органам всех уровней их полномочия и сосредоточить задачи партии на общем политическом руководстве, на выработке политических проектов и целей и на работе политического просвещения и образования, без постоянной мелочной опеки над государственными исполнительными органами, над экономикой и её руководителями, над культурой и наукой. Именно это соответствовало бы наследию Ленина.

И в отношении этой проблемы, важнейшей для развития политической системы социализма, Сталин совершенно сознательно действовал вопреки идеям Ленина. Сталина не интересовало создание демократической социалистической системы власти. В результате модель социализма, на практике реализованная в Советском Союзе, отождествлялась не с демократической, а с самовластной и диктаторской системой правления, и из-за этого её социальная эффективность оставалась ограничена, её принятие населением было снижено, а привлекательности в глазах рабочего класса других стран был нанесён серьёзный урон. Представление, будто социализм означает не расширение и углубление демократии, а диктаторские методы принуждения и насилия для навязывания общественного прогресса, в итоге стало характерной чертой модели социализма, сформированной Сталиным.


1Е. Варга. Письмо к Сталину от 28 марта 1938. Цит. по: Медведев Ф. Н. Мои Великие старики. СПб: БХВ-Петербург, 2012. Стр. 432.
2Grover Furr. Chruschtschows Lügen [Ложь Хрущёва], Berlin, 2014.