?

Log in

No account? Create an account

Дневник ur'а

Segui il tuo corso, e lascia dir le genti!

Previous Entry Поделиться Next Entry
А. Козинг. Сталинизм
манул
yury_finkel
В общем, перевёл пока половину. Вычитывать и править нет никаких сил, поэтому публикую как есть. В течение следующей недели сделаю окончание статьи.

Об авторе: Альфред Козинг (Alfred Kosing) родился в 1928 году и вырос в Восточной Пруссии, происходит из семьи ремесленников и мелких фермеров. После службы в армии работал каменщиком, изучал философию и историю в университете имени Мартина Лютера в Галле и в университете имени Гумбольдта в Берлине. В 60-х годах — директор Института философии университета имени Карла Маркса в Лейпциге и декан факультета искусств. В 1980-х годах — профессор Академии социальных наук, временно возглавлял Институт философии и научный совет по философии ГДР. Член Академии наук ГДР с 1969 года, в 1975 получил Национальную премию. С 1973 года — член Международного института философии в Париже. С 1973 по 1988 — член правления и в 1983-1988 вице-президент Международной Федерации Философских Обществ. Профессор д-р Альфред Козинг женат во второй раз и живёт в основном в Турции.


Альфред Козинг


Сталинизм


Сталинизм — политико-идеологическое понятие, обозначающее исторический феномен, установившийся при развитии Советского Союза и вызвавший заметные деформации как в социалистическом обществе, так и в коммунистическом движении.

Понятие сталинизма имеет разные политические и теоретические источники и поэтому используется по-разному. Введённое противниками социализма как неопределённый политический ярлык, оно служило главным образом для клеветы на социализм, из-за чего марксистские теоретики и политики по большей части отвергали его. Но в Советском Союзе в 1930-е годы были также попытки ввести понятие сталинизма в положительном смысле как название достижений Сталина, как утверждалось, равных достижениям классиков марксизма; например, ведущий тогда журналист и публицист Карл Радек писал уже в 1931 году в «Правде» о дальнейшем развитии теории марксизма-ленинизма-сталинизма. С другой стороны, понятие использовалось также с марксистской точки зрения для критики теории и политики Сталина, главным образом Троцким и его сторонниками.

После XX съезда КПСС, в особенности после фактов, раскрытых Н. Хрущёвым в его «закрытом докладе», стало ясно, что вне зависимости от различия мнений внутри марксизма, фактически такое понятие оправдано, так как с деятельностью Сталина связан ряд серьёзных проблем, которые могут оправдать существование такого суммирующего названия, хотя сомнительное происхождение этого понятия делает понятным заметное сопротивление его использованию. Но проблемы и последствия, связанные с теоретической и практической деятельностью Сталина, остаются вне зависимости от приятия или неприятия этого названия и требуют глубокого исследования.

На это в ГДР обращал внимание ещё Вольфганг Харих в 1956 г. в важной статье, в которой он чётко выяснил, что речь не идёт в первую очередь о личности Сталина и о культе его личности. «Сталинизм не является в первую очередь результатом культа личности и не объясняется какими-то отрицательными чертами характера Сталина. Сталинизм, точнее — это вся система деформаций марксистской теории и практики, которая установилась в определённых общественно-исторических условиях и нашла своё идеологическое выражение, в частности, но отнюдь не только, в культе личности».

Руководство КПСС, напротив, в своих документах по этому вопросу после XX съезда говорило только о культе личности Сталина, который, согласно этим документам, во-первых, противоречил марксистским принципам, а во-вторых, привёл к серьёзным извращениям и деформациям в социалистическом обществе, но не затронул сущности этого социалистического общества.

Эту позицию некритически переняла СЕПГ в своих официальных документах и своим запретом на обсуждение ошибок ещё более усугубила её. Решение ЦК КПСС о культе личности и о преодолении его последствий с одной стороны было попыткой критически дистанцироваться от него, но с другой стороны — упрощением и приукрашиванием, умолчанием, которое не позволило вскрыть более глубокие причины этих деформаций социализма. Решающий вопрос — как такие явления в КПСС и в СССР не только могли существовать, но и десятилетиями сохраняться и вести к серьёзным последствиям — остался в этом поверхностном объяснении совершенно не рассмотренным. Из-за этого и в марксизме и внутри коммунистических партий возникла оправданная критика этого антимарксистского подхода, которая была сформулирована Гомулкой, Эллентштейном, Лукачем, Шаффом, Колаковским и в особенности Тольятти от имени Итальянской Коммунистической партии, после того как ранее, ещё при жизни Сталина, Троцкий внёс важный вклад в характеристику и критику сталинизма. Тольятти публично призвал руководство КПСС проанализировать объективные общественные условия и более глубокие причины этого отклонения, для того, чтобы их можно было полностью преодолеть, и добился этим по крайней мере начала общественного обсуждения. К сожалению, Тольятти умер в самом начале этой серьёзной дискуссии, и она не была продолжена.

Руководство КПСС при Хрущёве, несмотря на аргументы и предложения Тольятти и других марксистов, продолжало оценивать деформации социализма как культ личности и этим преградило себе путь к более глубокому анализу, критике и к преодолению ошибок. Но в то же время существовала также очень критическая оценка закрытого доклада Хрущёва на XX съезде КПСС со стороны руководства Коммунистической партии Китая. В документе КПК «Об историческом опыте диктатуры пролетариата» факты, которые Хрущёв ставил в упрёк Сталину, были отнесены к соответствующим историческим условиям развития Советского Союза и объяснены ими.

Это, без сомнения, было отчасти верно, поскольку доклад Хрущёва действительно показал большую долю субъективизма и поскольку его мотивы не были полностью ясными, т. к. он, будучи многолетним членом Политбюро при Сталине, также был ответственен за многочисленные случаи произвола. Расхождение во мнениях, которые выявил этот документ, обострились в позднейших дискуссиях и привели к резкому упрёку, что Хрущёв покинул основы марксизма и перешёл к ревизионизму.

С тех пор не утихают большие споры о всех этих вопросах с разными оценками и отчасти противоположными точками зрения, особенно после гибели Советского Союза. В то время как одни видят в сталинизме и его последствиях главную причину поражения социализма, другие объявляют такой подход ревизионизмом и видят причину развала социализма именно в отходе от сталинской политики.

В то же время в России наряду с многочисленными работами, посвящёнными анализу и критике сталинизма, появилось значительное число работ, в которых отвергается критика Сталина и оправдывается и обосновывается его политика, включая практику террора. Это касается в особенности публикаций Ричарда Косолапова, который является также одним из редакторов 14-18 томов собрания сочинений Сталина. (Официальное издание произведений Сталина закончилось на 13 томе).

Руководство КПСС при Хрущёве во всяком случае сделало многое, чтобы ликвидировать самые отвратительные эксцессы сталинизма. Были уничтожены большие лагеря и бОльшая часть заключённых была освобождена, многие невинно осуждённые по ложным обвинениям за политические преступления были реабилитированы, но по сути речь шла о полусерьёзной «десталинизации», а в идеологическом секторе о так называемой «оттепели». Непоследовательность ясно давала понять, что среди руководства существуют самые разные мнения как по оценке сталинизма, так и по необходимым выводам. После того, как Хрущёва сменил Брежнев, дискуссия о сталинизме в КПСС полностью прекратилась и уступила место ползучей «ресталинизации».

Тот факт, что понятие сталинизма служило главным образом оружием антикоммунизма, затруднял трезвый и объективный, основанный на фактах подход к этой теме. Оно служило реакционным силам преимущественно для того, чтобы заклеймить социализм в целом как «тоталитаризм» и насколько возможно уравнять его с фашистской диктатурой — способ, используемый и сейчас для дискриминации социалистического общества в ГДР, согласно которому постоянно говорят о «двух диктатурах» в Германии.

Серьёзные шаги к привязке к фактам дискуссии о сталинизме сделал марбургский обществовед Хофманн, который попытался объяснить проблемы объективно, без антикоммунистических заклинаний и предрассудков, исходя из исторических условий. Его характеристика сталинизма как «воспитательной диктатуры» с чрезмерным применением насилия действительно затрагивает важные аспекты проблемы, однако не исчерпывает её. Он тоже решительно выступил против уравнения сталинизма и фашистской диктатуры. «Склонность втихомолку перевести существующую неприязнь к фашистским структурам управления прошлого, через критику "тоталитаризма", на в сущности своей другой строй, не имеет ничего общего с наукой. Сталинизм является не объектом социологии "тоталитаризма", а объектом социологии "диктатуры пролетариата"» (Хофманн: Что такое сталинизм? 1984).

Таким образом, слово «сталинизм» содержит в себе два совершенно разных понятия: с одной стороны, это бессодержательный политико-идеологический ярлык, а с другой — марксистски обоснованное общественно-политическое понятие, которое должно отображать сущностные аспекты этого очень сложного и многослойного историко-политического явления и одновременно может служить для его дальнейшего научного исследования.

Хотя исторический комплекс сталинизма неотрывно связан с личностью Сталина, с его чертами характера, его особенностями и его деятельностью и необъясним без них, он однако не сводится только к ним. Точнее, в становлении сталинизма речь идёт о взаимовлиянии этих субъективных факторов и объективных общественных, политических и личностных условий, включая даже территориально-географические условия страны, среди которых некоторые были также случайными [...]. Но совсем не случайным было то, что такое развитие произошло в Советском Союзе, поскольку соединение всех объективных и субъективных условий создало такую возможность, и то, что именно она и реализовалась, было, вероятно, вызвано тем фактом, что она, по крайней мере в определённый период, лучше соответствовала данным условиям и необходимостям, чем другие возможные альтернативы. Это не означает, что сталинизм был исторической необходимостью и неизбежно должен был установиться, поскольку после смерти Ленина были также и другие политические и личностные альтернативы, которые, однако — также из-за ряда объективных и субъективных причин — в то время не смогли реализоваться. И это вовсе не означает, что всякое движение к социализму должно вести к таким или схожим деформациям.

В сложном переплетении сталинизма, который хоть и оказывал системное влияние на социалистическую систему, но не был идентичен ей, можно выделить различные уровни и элементы, которые в плотном взаимодействии составляли единое целое. Но последовательность, в котором они здесь представлены, не совпадает со способом их возникновения и не означает уровень их важности, а является структурой, которая должна служить лучшему пониманию.

Во-первых, на теоретическом уровне речь идёт о мысленной конструкции, созданной Сталиным в течение довольно длительного времени, которая с одной стороны, служила основой для практической политики, а с другой стороны, и была создана именно для этого. Это достаточно разнородная конструкция, чьей первичной основой является, вне всякого сомнения, марксизм, но марксизм Сталина в важных аспектах был сильно упрощён, схематизирован и отчасти действительно вульгаризован. Кроме того, важной частью сталинских идей был так называемый ленинизм, который Сталин сразу после смерти Ленина объявил дальнейшим развитием марксизма, который он защищает.

Однако творческий марксист Ленин никогда не претендовал на создание отдельного ленинизма и на то, чтобы поставить его рядом с марксизмом как теорию. Это было произвольным толкованием Сталина, который в своих лекциях "Об основах ленинизма" лишь выделил несколько важных воззрений из большого количества работ Ленина, поставил их в центр и затем заявил, что им самим сконструированный «марксизм-ленинизм» является мировоззрением и основой политики Коммунистической партии. Однако основные и важнейшие мысли Ленина, в особенности его идеи о длительном переходном периоде к социализму в России были Сталиным проигнорированы, а отчасти даже обращены в свою противоположность. Кроме того, теоретическую часть сталинизма составляют также самостоятельные теоретические концепции, которые разработал сам Сталин по целому ряду проблем, или которые были отредактированы другими по его детальным указаниям и опубликованы под его именем.

К ним относятся в первую очередь статья «О диалектическом и историческом материализма», которую Сталин писал не сам, хоть она и появилась 12 сентября 1938 в «Правде» как работа Сталина, а поручил её написать небольшому авторскому коллективу под руководство М. Б. Митина, а затем вставил её в книгу «История ВКП(б). Краткий курс», написанную авторским коллективом по его указаниям. Хотя история партии была написана авторским коллективом под руководством Ярославского, Кнорина и Поспелова по указаниям Сталина, и лишь отредактирована самим Сталиным, позже в официальной биографии Сталина (1947), а затем и в специальной большой статье тогдашнего главного редактора «Правды» Ильичёва (1952) утверждалось, что Сталин является автором этой истории ВКП(б).

Хоть это и не совсем верно, можно всё же утверждать, что эти два произведения содержат самые важные аспекты сталинистской теории, и именно в его смысле, потому что для них обоих он не только дал детальные указания, но и сам редактировал их, по надёжным свидетельствам. Это представление истории является уникальной фальсификацией настоящей истории ВКП(б) с целью представить Сталина во всех периодах как гениального соратника Ленина, который всегда стоял с ним вместе во главе партии и после его смерти как гениальный продолжатель и новый классик марксизма-ленинизма продолжает его дело. Вся история партии была представлена — в некой «ретроспективной телеологии» — как постоянная борьба против левых и правых «уклонов», в течение которой выдающиеся соратники Ленина были обвинены и «уличены» Сталиным и его последователями то в левом, то в правом уклоне и наконец в предательство, что позже служило теоретическим оправданием их физического уничтожения.

В книге, кроме того, царит невероятный схематизм в том, что каждое конкретное произведение Ленина представлено как организационное, идеологическое или теоретическое обоснование партии и многих практических шагов, которые были вызваны специфическими условиями России, а также высказывания Ленина, обусловленные лишь конкретными условиями, представлены как верные во всех условиях марксистские концепции. История ВКП(б) содержит также сталинскую теорию социализма и коммунизма, которая выражена в короткой формуле, что «Советский Союз вошёл в новую фазу развития, фазу завершения строительства социалистического общества и постепенного перехода к коммунистическому обществу». Если внимательно рассмотреть, то это не теория, а лишь утверждение, более того, неверное утверждение, так как оно не соответствует тогдашнему действительному уровню развития советского общества.

В этом контексте ему часто приписывают и теорию о «социализме в одной стране», но и это лишь отчасти верно, потому что идея, что социализм в определённых условиях может установиться и в одной-единственной стране, была высказана Лениным уже в 1915 году, и это было больше чем гипотеза (совершенно независимо от того, что германский социал-демократ — реформист Фольмар уже гораздо раньше выдвигал идею, что Германия одна может построить социализм). После неудач и невозникновения дальнейших революций в Европе Ленин и большинство руководителей партии вынужденно пришли ко мнению, что в этих условиях можно только в одной России начать строительство социалистического общества, так как гигантская страна располагает всеми необходимыми природными ресурсами.

Но это было не столько детально обоснованной теорией, сколько практическим решением, обусловленным новой ситуацией, в то время как более широкий вопрос об отношении русской революции к международному развитию революции и далее обсуждался и дискутировался. В особенности бурно обсуждался вопрос, может ли одна страна «окончательно» построить социализм (когда можно будет думать уже о более высокой фазе коммунизма) или для этого необходимо развитие в международном масштабе. И сам Ленин считал, что всякая попытка строить социализм в одной стране неизбежно будет односторонней и несовершенной и что лишь социалистическая революция во многих странах покажет, каким должно быть общество построенного социализма.

В связи с этим, концентрация Сталина на вопросе «либо построение социализма в одной стране, либо ожидание мировой революции» в спорах с Троцким, Зиновьевым и Каменевым была, конечно, по большей части лишь псевдоспором и служила ему главным образом для того, чтобы дискредитировать своих противников и представить их противниками социалистического развития в России. На самом деле они вовсе не возражали, что можно и даже нужно начать строительство социализма, и именно они ранее высказывали предложения и концепции об этом, которые Сталин, однако, отверг, хотя позже частично использовал. Они были лишь убеждены, так же, как и Ленин, что окончательное построение социализма с образованием всех его качественных черт невозможно в автаркическом национальном развитии, а требует международного развития, в то время как Сталин шёл именно по этому пути и распространял очень упрощённую концепцию социализма. Уже в своей аргументации к новой конституции СССР (1936) он заявлял, что полный переход промышленного производства в государственную собственность и связанное с этим уничтожение эксплуатации означает, что социалистическое общество в своей основе установлено и что будущая стратегическая цель состоит лишь в постепенном переходе к более высокой фазе коммунизма. Но это было роковой переоценкой действительного уровня развития советского общества, так как то, что установилось в результате двух пятилеток в 1936, было в лучшем случае фундаментом и грубым каркасом социалистического общества, которое было ещё совсем не закончено и неработоспособно.

Из-за этого сталинская теория вела не только к схематичному упрощению марксистской концепции социализма, но и к иллюзии, что задача перехода к коммунизму уже стоит в повестке дня, что сохранялось до самого конца Советского Союза, хотя для этого ещё не хватало решающих объективных и субъективных условий. Таким образом, неизбежно должно было возникать всё большее расхождение между общественным сознанием людей и их реальным общественным бытием.

Сталин одновременно утверждал, что классовая борьба обостряется тем более, чем более развивается социализм, что не только противоречило марксистской концепции, но и очевидно должно было служить аргументом для оправдания террористический кампаний преследований и показательных процессов 1930-х годов, которые не только уничтожили бо́льшую часть старых большевиков во времена Ленина, но и заставили страдать большое число граждан страны от террора, преследований и посылки в лагеря.

На XVIII партсъезде Сталин говорил также о проблеме «отмирания государства». По этому поводу он сказал, что в коммунистическом обществе внутренние функции государства исчезнут, в то время как внешняя функция защиты и обороны от империалистической блокады останется ещё долго. По вопросу, возможен ли и коммунизм в одной стране, Сталин высказался в 1946 в интервью корреспонденту «Санди Таймс» Верту, сказав: «Коммунизм в одной стране возможен, особенно в такой стране, как Советский Союз».

Но для этого безапелляционного утверждения не было ни одного аргумента, тем более что Сталин и далее стремился к автаркическому существованию и развитию коммунистического общества в рамках государства, потому что на важный вопрос об экономических отношениях такого общества к мировой экономике, а также об отношении Советского Союза к сообществу социалистических стран он ничего не ответил.

Остальной вклад в его теорию «марксизма-ленинизма» ограничился небольшой работой «Марксизм и языкознание» (1950), которая, помимо мало аргументированных прогнозов о будущем языковом развитии человечества, не дала ничего существенно нового для языкознания, тем более что содержавшаяся в ней острая критика воззрений лингвиста Марра касалась теории, которая уже почти не играла роли. Кстати, наиболее важные части работы были написаны лингвистом Виноградовым. В более философской части работа содержала прежде всего схематическую интерпретацию соотношения между базисом и надстройкой и взаимоотношения между языком и мышлением, уже издавна известные в марксистской теории, но представленные здесь как новое открытие. Позже по обоим темам в советской философии и психологии произошли длительные дискуссии, а «гениальное произведение» было оценено как новый этап в развитии марксизма-ленинизма.

Статья «Экономические проблемы социализма» (1952) была последней теоретической работой Сталина. Она была не последовательным текстом, а составлена из ответов на вопросы об экономике социализма. В ней он утверждал, что уже в самое ближайшее время товарная и денежная экономике сменится «продуктовым обменом» благодаря тому, что сельскохозяйственные продукты будут непосредственно обмениваться на продукты промышленности. Этим заявлением, далёким от реальности, и без того слабо развитая политэкономия социализма была полностью приведена в замешательство.

Возможно, Сталин действительно верил, что советское общество после периода восстановления, в течение которого военные разрушения были скомпенсированы, уже полностью находилось в процессе построения коммунизма и поэтому такие предполагаемые пережитки капиталистической экономики, как товар и деньги, потеряют своё значение. Мнение, высказываемое иногда до сих пор, что в этих двух работах Сталин оставил как бы своё теоретическое завещание, в котором он разъяснил важные вопросы дальнейшего развития коммунизма, остаётся безо всякой фактической базы.

В обоих работах имеются, однако, высказывания, которые заставляют предположить, что Сталин в свои последние годы жизни распрощался с некоторыми догматическими идеями. Например, он писал в «Марксизме и языкознании», что в науке должен происходит открытый обмен мнениями, что другие мнения не должны подавляться, так как наука тогда не могла бы свободно развиваться, а установилось бы лишь начётничество. Этот верный тезис, однако, противоречил его собственной практике, даже более того, он по сути был точным описанием его собственного отношения к марксистской науке, и не было признаков того, что Сталин намеревался это радикально изменить.

И в «Экономических проблемах социализма» существуют некоторый признаки критики тогдашних догм. Например, Сталин очень сильно подчёркивал объективный характер экономических законов и этим возражал против долгое время преобладавшего субъективистского мнения, что такие законы существуют лишь в капиталистической экономике, в то время как при социализме решения партии предрешают развитие. Хоть это и верно, это также противоречило сталинской практике в области экономики, которая характеризовалась чрезвычайным субъективизмом и волюнтаризмом. Обе работы вызывают впечатление, что они прежде всего служили цели сохранить видимость того, что четвёртый классик марксизма-ленинизма постоянно заботится о дальнейшем развитии теории и указывает путь в будущее, хотя на самом деле в этих работах не была рассмотрена ни одна из срочных и нерешённых проблем дальнейшего построения социализма. Из теоретически мотивированных политических воззрений и решений Сталина мы упомянем здесь лишь его теорию о «социал-фашизме», которая произошла от идеи, что фашизм и социал-демократия являются некими политическими близнецами, из-за чего социал-демократия — это главный враг коммунизма.

Эта абсурдная теория, без всякого марксистского анализа классовой базы социал-демократии и фашизма, вероятно, выведенная из схематического уравнивания социал-демократических партий Европы с контрреволюционной ролью русских меньшевиков в Октябрьской революции, была навязана Сталиным Коминтерну и таким образом предопределила отношение коммунистических партий к социал-демократическому рабочему движению. Она имела катастрофическое влияние особенно в Германии, так как приводила в течение длительного времени к недооценке фашизма и не позволила создать срочно необходимый единый фронт КПГ и СДПГ в борьбе против угрожающей опасности фашизма, что облегчило ему победу.

Если взглянуть на все теоретические работы Сталина, то его претензия быть единственным продолжателем Ленина и классиком марксизма-ленинизма стоит в большом противоречии с его действительными теоретическими достижениями. Он был прежде всего популяризатором, который умел представить основные концепции марксизма в очень упрощённом и зачастую схематическом виде, при этом теряя диалектические аспекты и игнорируя некоторые части.

Его самым значительным произведением до Октябрьской революции считается работа «Марксизм и национальный вопрос», в которой он, как считается, развил марксистскую теорию нации. Но тщательный анализ показывает, что он лишь верно представляет и объясняет важные проблемы национальной политики русского рабочего движения в царистском многонациональном государстве, и именно в этом ценность этой работы. Но его высказывания о теории нации совершенно не согласуются с марксистскими принципами и полностью игнорируют многочисленные тексты Маркса и Энгельса по национальному вопросу. Вместо этого он по большей части позаимствовал свои взгляды у австрийского социал-демократа Бауэра. Они поэтому страдают внеисторическим схематизмом и во многих отношениях являются лишь попыткой материалистически интерпретировать абстрактные внеисторические и идеалистические концепции Бауэра [...]. Школьным примером упрощения и схематизации марксистской теории является изложение марксистской философии в статье «О диалектическом и историческом материализме», написанной по его прямым указаниям, в которой всё богатство философских концепций Маркса и Энгельса было сведено к простым схематическим «основным чертам» и одновременно вульгаризовано прямой привязкой к практическим политическим частным вопросам.

Вопреки отсутствию теоретических достижений и во многих отношениях негативным практическим последствиям его взглядов, в СССР практиковался культ «корифея всех наук», «гениального теоретика и классика марксизма-ленинизма», который иногда достигал самых гротескных размеров. Хотя Сталин лично выказывал демонстративную скромность и выступал также против преувеличенных похвал его персоне — например, в разговоре с Эмилем Людвигом (1931) — имеется, однако, достаточно доказательств того, что он сам приказывал это делать и отчасти даже писал их сам, как в своей официальной биографии, так что вполне оправдан вопрос, не был ли он сам лично убеждён в своей гениальности.

Во-вторых, в практической общественно-политической плоскости нужно считать важной частью сталинизма структуры и рабочие механизмы Коммунистической партии, советского государства и всех частей общества, установившиеся в результате сталинской политики, в той степени, в которой они во многих отношениях деформировали и исказили принципы марксизма и социализма. Из-за этого развивающееся социалистическое общество получило чрезвычайно противоречивые черты. Хотя в своей основе его можно считать социалистическим, оно имело сверх того серьёзные недостатки и деформации, которые нарушали его сущность и заметно снизили его привлекательность в качестве альтернативы капитализму. В организме социалистического общества, фигурально говоря, диким образом рос некий рак, который, начиная от первичной опухоли — партаппарата — поразил метастазами все ветви общества, заразил и более или менее деформировал их.

Это касается в первую очередь деформации диалектического взаимоотношения демократизма и диктатуры в строительстве и управлении партии и государства, что привело к растущему бюрократизму и к преувеличенному использованию насильственных методов для навязывания и ускорения программ общественного развития. В то время как Маркс сделал из изучения буржуазных революций вывод, что насилие — повивальная бабка всякого общества, которое беременно новым, Сталин сделал из этого на практике, что насилие должно быть также и создателем нового общества.

Не может быть сомнения в том, что в первые годы советской власти, особенно в условиях гражданской войны и военной интервенции империалистических государств, сильная централизация и концентрация власти и полномочий была необходима для сохранения советской власти, и что при этом военная сила Красной армии была решающе важной. Но это была чрезвычайная исключительная ситуация, которую никоим образом нельзя делать нормальной, потому что из-за этого одновременно установился административно-бюрократический и полуармейский стиль руководства, который недопустимо ограничил и подорвал демократические права и возможности сотрудничества и принятия совместных решений членами партии, советами и населением. В стране, которая до тех пор не знала демократических привычек и традиций, это неизбежно должно было привести к более диктаторской, чем демократической системе, тем более что историческое наследие царистской бюрократии ещё имело сильное влияние. Партийный и государственный аппарат неизбежно всё больше получал из-за этого бюрократический характер.

Продолжение...

  • 1
Только сейчас добрался. Спасибо за перевод! По-моему, толковый обзор. Посмотрим, что будет дальше )

  • 1